Дурак. Книга 1 (СИ) - "Tony Sart"

То-то же!

Увы, но не шастают по Туга Чащобам гусляры. В отличие от девок. Шагу ступить нельзя!

А тем временем битва была уже в самом разгаре. Отер ловко уворачивался от хлещущих со всех сторон веток и корней, рубил наотмашь, от всего сердца. Дядька, забравшись с тылу, без устали тыкал копьем в ствол коряги, что, однако, не давало никакой пользы. Злобная тварь даже и не думала отпускать свою добычу, медленно несла ее за ногу над головой молодца прямиком к страшно чавкающему дуплу. Другие же конечности пущевика тем временем отгоняли воинственную помеху.

Хоть Отромунд и отсек несколько веток, что свалились к его ногам и тут же обратились в труху, но он все не мог добраться до того самого корня.

Один кувырок, второй, взмах меча, и очередная палка отлетает в сторону, но этого мало, чудовищно мало. Совсем уже отчаявшись и понимая, что начинает выбиваться из сил (коряга задала сражению очень бойкий темп), Отер вдруг в чехарде извивающихся сучьев, почти у самого основания чудовищного пня, что уходило прямо в землю, приметил блеск. И юноша поначалу решил, что почудилось, что пот, скатившись с брови, заискрил на реснице, но вот снова. Теперь он явно видел это!

Там, в глубине коры, под надежной защитой зыркало по сторонам белое буркало. Глаз!

Лихая мысль пронеслась в голове юноши быстрее молнии, и он, в очередной раз махнув наугад мечом, выхватил из-за пояса топорик и швырнул, целясь прямиком в зловещее око.

Честно сказать, лишь спустя миг после броска юноша успел вспомнить, что он не ахти какой был метатель, и вероятность того, что орудие его удачно сумеет преодолеть все эти мечущиеся из стороны в сторону заросли, была невероятно мала, и что…

Он попал.

Сквозь непрекращающийся уже визг девицы и треск коры он явственно услышал влажный хруст врезающегося в плоть железа. И вот тогда юноша понял, что рыжая краса верещала еще очень тихо, потому как парня буквально отбросило прочь от страшного ора, похожего на скрежет раздираемой древесины вперемешку с грохотом камнепада. В судороге пущевик стал размахивать ветвями наугад, хлеща воздух, землю. По всему его черному телу проходили волны крупной дрожи, а чудовищная пасть-дупло широко распахнулось, словно в крике. Корни его разжались, и девица с почти заглушенным теперь визгом, улетела в ближайшие заросли можжевельника.

Отброшенный волной Отер прокатился по траве добрых двадцать локтей, и лишь березонька, родная русская березонька остановила его, ласково приложив по затылку. В голове зашумело, а во рту появился противный соленый привкус.

Мотая головой и пытаясь прийти в себя, молодец поднялся и осторожно пошел обратно к месту битвы. Меч, который в этот раз юноша умудрился не выронить и нигде не оставить, он держал отведенным для удара.

Пущевик уже почти не двигался, мрачной махиной застыл среди бурелома. Только теперь юноша с запоздалым ужасом разглядел, что в лесной нечисти было никак не меньше двух саженей, а длинные ветви, что валялись по земле дохлыми гадюками и того больше.

— Дядька, живой? — крикнул Отромунд. Он безуспешно пытался выровнять дыхание и утирал льющийся по лбу пот.

Его спутник, который показался из-под еще подергивающегося громадного корня, лишь махнул рукой.

— Это ладно, это добро, — пробормотал молодец себе под нос и стал вглядываться в заросли, куда еще недавно улетела рыжая девица.

Подождал.

Однако оттуда не было никакого шевеления или даже звука.

— Ау! — позвал парень с замиранием сердца. Неужто расшиблась? Крепко ее пущевик кинул так-то. Но не успел Отер и шагу ступить к можжевельнику, как оттуда раздалось насмешливое:

— Спас ты меня, добрый молодец. Век помнить буду!

И почти сразу из зеленых веток выпорхнула дикая горлица, взметнулась к небу, сделала круг над поверженным чудищем и скрылась в ослепительных лучах солнца.

Само собой, в чаще никакой девицы не оказалось и, порыскав там с четверть часа, Отер и дядька не обнаружили никого. Только колючей трухи за шиворот набрали.

Выбравшись обратно к черному пню, молодец долго и зло отряхивался, ворча:

— Чтобы я еще раз… Пальцем не пошевелю! — Он вдруг замолк, повернулся к стоявшему неподалеку спутнику, жевавшему ус, и сказал сурово: — Есть у меня подозрение немалое, что это уже не морок, это уже какая-то сказка! И мы с тобой в нее влетели с разбегу, как в… ну ты понял.

Мужик ткнул древком копья в землю, долго смотрел на неподвижное солнце и наконец согласно кивнул.

* * *

— Говорил я тебе, Сыч, не бывать случайностям в нашем царстве! — мягкий голос слегка протянул последнее слово так, будто его владелец решил вдруг сладко потянуться, размять косточки.

— Погоди голосить, Вран, — в ответе сквозила легкая досада, хоть говоривший и старался всеми силами придать себе бесстрастности. — Раз любишь ты устраивать проверки, то и помнить должен, что всегда три испытания. Последнее на что у нас, не подскажешь?

Невидимый собеседник долго не отвечал.

Сыч не торопил. Разом вдруг появившись посреди леса и встав на самом краю небольшого овражка, он заложил большие пальцы за ремень, щедро украшенный серебряными бляхами. Обычный человеческие пальцы, разве что слишком уж покрытые темным волосом.

Вдохнув полной грудью, крепкий плечистый мужчина глядел в синее небо и слегка щурился. Из-под нахмуренных густых, косматых бровей на мир взирали голубые льдистые глаза. Были они под стать голосу своего владельца. По льняной, расшитой голубыми узорами, рубахе пробежала череда солнечных зайчиков и долго возилась в густой бурой бороде, играя бликами на золотых кольцах, схвативших две косы. Сыч никогда не любил заплетать их, но уклад берендеев никак нельзя было нарушать. Как там любил говаривать Вран — порядок у нас, на том и стоим.

Еда заметно усмехнувшись, здоровяк тут же насупился, дабы случайно не показать свою улыбку явившемуся прямо из звенящего летнего воздуха стройному черноволосому мужчине. Коль приметит, то все, век будет подзуживать да подтрунивать. Без преувеличения, век и будет. А может и два.

Чернявый гибкой походкой подошел к Сычу и встал рядом. Был он на добрую голову ниже бугая, и со стороны могло показаться, что матерый медведь стоит рядом с молодым, но только на миг. Нет, просто два мужчины посреди леса, исходящего гомоном.

— Так что? — повторил Сыч. Явно решил додавить. — Пущевика я тебе знатного сладил, теперь твой черед. Что там?

Вран, с которого уже слетела изрядная толика веселости, нехотя проворчал:

— Испытание на ум.

И Сыч не сдержался, позволил себе довольно хмыкнуть:

— Все еще считаешь, что сама судьба ведет молодца через наши земли?

— Коль провалит загадки, и ты обратишь его в медведя, — вдруг вновь повеселел чернявый, — знаешь, Сыч, ведь это тоже судьба.

И он расхохотался, звонко хлопнул разом помрачневшего брата по спине.

[36] Костеря — брюзга.

[37] Кропот — ворчун.

4. Сказ про дивных волшбарей-оборотней, что Берендеями зовутся (часть 3)

— Ты еще кто? — Отромунд с силой потер пальцами виски и крепко зажмурился.

Дядька то вообще просто устало рухнул под ближайшую березу, привалившись всем телом к гладкому стволу.

На приветствия, обязательный уклад заветов предков, равно как и на поклоны да вежливости, не оставалось уже никаких сил. Морок быстро перерос в страшную сказку, а та, видимо, собиралась обернуться безумной пляской, и потому, когда за одним из поворотов путникам предстал невысокий старичок с бородой до самой травы и с грибами, растущими прямо из ушей, то юноша лишь тяжело вздохнул.

Дедулька, который все это время не сводил с парочки насмешливого прищура, поправил встопорщенные усы, длинным, не по размеру, рукавом белой рубахи утер крючковатый, изрядно покрытый бородавками носище, и скрипуче заголосил нараспев:

— Добрый молодец…

— Опять добрый молодец, — простонал Отер и закатил глаза. — Весь этот бесконечный день только это и слышу!