Вторая жизнь доктора Анны (СИ) - Гуда Хелен

В его глазах читалось любопытство, смешанное с беспокойством, но в голосе – легкая насмешка, призванная разрядить обстановку.

– Неужели у нашей строгой сестры Анны ночное свидание? – спросил он, иронично приподняв бровь, пытаясь изобразить беззаботность.

Его слова задели меня за живое, словно он бросил камень в хрупкую вазу, наполненную моими надеждами. Свидание? У меня? В этом жутком месте, полном тайн и интриг, где за каждым углом подстерегает опасность? Мне хотелось разразиться гневной тирадой, обрушить на него весь тот страх и отчаяние, что скопились во мне за последние дни. Но вместо этого я почувствовала, что больше не могу молчать, что больше не могу нести этот груз в одиночку.

– Все гораздо, гораздо хуже, чем свидание, Эдвард, – прошептала я, словно выдыхая остатки сил, и медленно подошла к его кровати. В лунном свете мои глаза, наверное, казались огромными и полными отчаяния, потому что его лицо напряглось.

Он внимательно смотрел на меняэж ожидая, что я расскажу, наконец, что же происходит. Я присела на край его кровати и начала свой рассказ. Рассказала обо всем, не утаивая ни единой детали: о старом травнике, что передала мне Эльза с Антонио, о ключе, скрытом в его пожелтевших страницах. Рассказала о Торнбридж Холле, который теперь стал госпиталем Святого Луки. О ночном визите в библиотеку, полном страха и предчувствия. О подслушанном разговоре Армстронга и Эмили, и о том, что они ищут какое-то сокровище. А еще о том, что Эмили совсем не та, за кого себя выдает, и считает себя потомком рода Торнбридж.

Эдвард слушал меня молча, не перебивая ни словом, ни жестом. Его лицо оставалось непроницаемым, как маска, скрывающая бушующие внутри него эмоции. Но я видела, как напряжение с каждой моей фразой нарастает в его глазах, как сжимаются кулаки, лежащие на одеяле. Он словно превратился в сжатую пружину, готовую в любой момент распрямиться с разрушительной силой. Когда я закончила свой рассказ, он долго смотрел в одну точку, в темный угол палаты, словно переваривая все услышанное, словно собирая по кусочкам разбитую картину мира.

– И ты все это слышала? Своими ушами? – наконец спросил он, голос его был тихим и хриплым, как шепот ветра в заброшенном склепе.

Я кивнула в ответ, достала из кармана платья ключ, который все это время сжимала в ладони, и протянула ему.

– Я нашла его в тайнике старого травника… Это единственная зацепка, которая у нас есть.

Эдвард осторожно взял ключ в руки, словно тот был сделан из хрупкого стекла. Он повертел его в бледных дрожащих пальцах, изучая каждый завиток, каждую царапину, каждую отметину, оставленную временем. Его взгляд стал сосредоточенным, словно он пытался разгадать невероятно сложную головоломку, ключ к разгадке которой лежал прямо перед ним.

– В травнике должно быть что-то еще, – сказал он медленно и уверенно, словно произнося заклинание. – Подсказка. Указание на то, где искать замочную скважину для этого ключа. Что-то, что поможет нам понять его истинное предназначение.

Его слова прозвучали уверенно, и я ему поверила. Я ведь не особо-то и рассматривала книгу, так, чуток совсем, полагая, что единственное, для чего нужен был травник, – это спрятать ключ. Но Эдвард уверен, что в книге что-то еще есть. Да, это логично. Там, среди пожелтевших страниц и засушенных трав, должна скрываться разгадка тайны.

Я обреченно вздохнула и спрятала лицо в ладонях, понимая, что ввязалась в то, во что ввязываться совершенно не хотела и не планировала.

– Не отчаивайся, Анна, – тихо сказал Эдвард, дотронувшись до моей руки своей холодной ладонью. Его прикосновение было ободряющим. – Мы разберемся. Вместе. Если они что-то задумали, мы их опередим. Найдем то, что они так отчаянно ищут, и используем это против них.

Я медленно подняла голову и посмотрела на него. В его глазах я увидела не только решимость и силу, но и огонь. Чистый, яркий огонь решимости, который вспыхнул в моем сердце в ответ на его слова.

Первым делом я изучила травник вдоль и поперек. Страницы, исписанные убористым почерком, пахли сушеными травами и пылью веков. В нем были пометки, сделанные чернилами разной степени выцветания: одни едва различимы, словно нанесенные дрожащей рукой в глубокой старости, другие – четкие и яркие, казалось, появившиеся совсем недавно, словно их оставил кто-то, кто тоже искал ответы на этих пожелтевших листах. Неразборчивые переплетались с теми, что я могла прочесть, складываясь в причудливый узор, словно кто-то водил меня по лабиринту, но выход пока я из него не нашла.

– Что это? – я указала пальцем на загадочные надписи, тянувшиеся вдоль полей страницы, словно змеи. – И вот здесь. И здесь тоже. Что все это значит?

– А вот это уже интересно, – Эдвард нахмурился, склонившись над книгой. Его взгляд, обычно затуманенный болью и усталостью, вдруг обрел остроту и цепкость, словно он внезапно увидел скрытый смысл, ускользающий от моего взгляда.

– И что же тут интересного? – я искренне не понимала, что привлекло его внимание, что заставило его так внезапно оживиться. У него появился слабый, но заметный румянец на щеках, и даже в глазах, обычно тусклых, загорелся какой-то лихорадочный блеск. Уж не жар ли у него поднялся? Беспокойство кольнуло меня, и я, не раздумывая, прикоснулась ко лбу Эдварда, проверяя, нет ли температуры. Затем, будто бы этого было недостаточно, потрогала его щеку, ощущая под пальцами прохладную бархатистую кожу. Все произошло так быстро, так естественно, что я даже не сообразила, что мои прикосновения к нему стали уже обыденностью, чем-то само собой разумеющимся. И тут мужчина поднял на меня взгляд. В этом взгляде было что-то, что заставило меня замереть, я попыталась отдернуть руку, словно я коснулась чего-то запретного, чего-то, что мне не принадлежит. Но Эдвард с поразительной ловкостью и проворством, несвойственной его болезненному состоянию, ее перехватил, крепко сжав в своей ладони.

– Ты отправила письма? – вдруг спросил он, перескакивая с темы на тему, оглушая меня неожиданным вопросом.

– Да, – кивнула я растерянно, не понимая, к чему он клонит и почему его это так волнует.

– Я написал своему другу, – вдруг начал говорить мужчина, по-прежнему не отпуская мою руку, словно боясь, что я исчезну, растворюсь в воздухе. – Он мой должник. Когда-то я спас ему жизнь.

– Должник? – переспросила я, совершенно не понимая, к чему ведет Эдвард и зачем мне знать о его прошлых заслугах.

– Я подал прошение королю, – закончил он, глядя мне прямо в глаза, словно пытаясь прочитать мои мысли.

– Прошение? – переспросила я по-прежнему в полном недоумении. – О чем? Чего ты просишь у короля, Эдвард?

– Я хочу жениться, – вдруг признается мужчина, словно исповедуясь в смертном грехе. И, видя, как изменилось мое выражение лица, как удивление и растерянность отразились в моих глазах. Притягивает меня ближе к себе, игнорируя мою неуверенность и нерешительность, и целует руку сперва в ладонь, нежно касаясь губами моей кожи, а затем медленно поднимаясь к пульсирующей венке на запястье, где бьется мой испуганный пульс. Меня чуть ли не током пробивает от такой интимной ласки, от этого неожиданного проявления чувств, от тепла и страсти, которые я почувствовала в его прикосновениях.

– Так ты подал прошение на… брак со мной? – я произнесла это вслух, пытаясь осознать услышанное, проверяя, не является ли все это бредом, порожденным воспаленным воображением. Я была в шоке, в замешательстве и не знала, как реагировать на его слова, что надо сказать в этом случае, как себя вести. Мои чувства были перепутаны, я ощущала испуг, смущение и одновременно странное волнение, которое разливалось теплом по всему телу.

– Да, – кивнул мужчина, не отрывая от меня взгляда. – Герою войны, который пожертвовал своей жизнью, заслонив собой короля, не откажут, – горько усмехнулся Эдвард, в его голосе звучала одновременно ирония и грусть. – Это мой последний шанс обеспечить тебе и Антонио будущее, когда меня не станет.