Молот Пограничья. Гексалогия (СИ) - Пылаев Валерий

Видимо, раньше жив‑камень прикрывали какие‑то чары – его магия обрушилась на меня, как бурная река, затапливая все вокруг. Кристалл был размером с кулак – и не мой, а Горчаковский, заметно больше любого из тех, что я видел прежде. Мана текла от него волнами, и я почувствовал, как Основа откликнулась – потянулась к камню, как растение тянется к солнцу.

– Вы не представляете, каких трудов мне стоило его раздобыть, – тихо сказал Белозерский. И голос его вдруг зазвучал устало – пожалуй, впервые за весь разговор. – Вы должны поклясться, что вернете, как только все закончится.

– Разумеется. Слово аристократа. – Я принял камень – осторожно, обеими руками. – Верну, как только мы со всем этим разберемся. А если проиграем – он уже не понадобится ни мне, ни вам.

Белозерский поморщился – такая перспектива его светлость явно не устраивала. И какое‑то время мы молчали – я убирал камень во внутренний карман тулупа, он застегивал опустевшую сумку, а Аскольд… Аскольд просто стоял, с задумчивым видом изучая упакованные в галоши носки собственных валенок. Если у него и остались вопросы, то уж точно не про то, чего ради мы отправились так далеко без охраны и на ржавом пикапе.

Такими планами не делятся – даже со своими.

– Боюсь, нас ждут великие потрясения, друзья мои, – со вздохом проговорил Белозерский. Негромко, будто размышлял вслух, а не вел беседу. – Каких империя не видела уже почти полвека – с самой войны с немцами. И так уж вышло что именно вы, Игорь Данилович, окажетесь тем молотом, что первым ударит по наковальне. В Москве неспокойно, однако судьба отечества решится здесь, на Пограничье.

– Не буду даже спрашивать, что сейчас творится в столичном закулисье. – Я покачал головой. – Но приму любую помощь.

– Боюсь, больше помочь я ничем не смогу. – Белозерский достал перчатки из кармана шинели. – Денег и оружия у вас теперь достаточно, а мои люди понадобятся в другом месте, когда придет время. Не стану посвящать вас в детали, но это не просто очередная грызня между столичными родами. Если проиграем – нас назовут мятежниками.

Белозерский произнес это спокойно. Как человек, который давно все обдумал, принял решение – и точно также готов был принять и любые последствия, какими бы они ни оказались. Не знаю, что там насчет сражений в Тайге, но опыта придворных баталий у него наверняка накопилось столько, что его сиятельство, как и положено умелому игроку, знал цену ставкам.

И вполне мог заранее догадаться, какая сыграет.

– Какие сложности, – Я позволил себе усмехнуться. – К счастью, у нас тут все куда проще. Я или прикончу Годунова, или погибну сам.

– Ценю вашу отвагу, друг мой, но будьте осторожны. – Белозерский посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что‑то, похожее на тревогу. – Попробуете напасть – закон будет на стороне Годунова. И даже император будет вынужден подчиниться. Вас могут лишить титула – или даже казнить.

– Понимаю, ваша светлость, – кивнул я. – И только поэтому готов подождать, хоть терпение и не входит в число моих добродетелей. Но если Годунов даст мне повод… малейший повод! – Я поднял руку и сжал пальцы в кулак. – Я его уничтожу.

Глава 19

– А как по мне – пусть лучше бы и дальше морозило. – Сокол поднял ворот шинели и поежился, хотя ветер едва шевелил ветки березы, растущей у дороги. – Рано еще для тепла, ваше сиятельство. Не нравится оно мне. Неправильно как‑то.

И ведь действительно – неправильно. Еще недавно все было как обычно: зима морозила Орешек, деревни и села на всю катушку – с января почти без перерыва. Держалась крепко, будто вцепилась в землю ледяными когтями и не собиралась отпускать. Без единого намека на смену погоды – а потом вдруг солнце начало шпарить, как сковородка.

Весна – или ее авангард – ударила с юга, и за каких‑то три‑четыре дня тепло дошло до самой Тайги. Снег осел, почернел по краям дорог, а с крыш потекли ручьи, от которых по стенам домов ползли темные пятна. Которые поначалу за ночь еще застывали инеем, но потом вовсе исчезли, высохнув.

Даже воздух изменился – из по‑зимнему колючего стал тяжелым и влажным, и пах теперь не морозом, а мокрой землей, хвоей и прелыми осенними листьями, которые

то тут, то там торчали из сугробов.

Середина февраля. Для Пограничья – слишком уж рано.

И дело даже не в погоде. Мороз отступил – и я чувствовал, что вместе с холодами заканчивается и затишье. Будто зима каким‑то образом держала не только снег, но и людскую злобу – а теперь отпустила. Что‑то назревало. Я пока не мог понять – что именно, однако ощущение было знакомым. Прямо как перед утром, когда старший Зубов пожаловал под стены крепости Боровика. Или перед нашествием упырей на Орешек. Или…

В общем – ничего нового.

– Неправильно, – Я засунул руки в карманы пальто. – Скоро вообще много чего неправильного будет. Так что готовься.

– Готовимся, ваше сиятельство. Уж как умеем.

– А как с разведкой? Бродит кто чужой?

– Всякое бывает. – Сокол пожал плечами. – Но если кого и поймаем, ваше сиятельство – он уж никому не расскажет.

Вот так, коротко, ясно. Я мог только догадываться, сколько раз уже местные гридни находили в лесу или полях вокруг Гатчины следы чужаков, но не сомневался, что близко годуновских и зубовских не подпустят. А своих разведчиков Сокол наверняка гонял чуть ли не до самого Елизаветино.

Мы шагали вдоль западных укреплений, по дороге на запад – самое опасное направление. Именно оттуда на нас смотрел Годунов со своими бойцами, орудиями и тем огромным ящиком, содержимое которого я до сих пор не сумел разглядеть даже через алтарь.

Аскольд шел чуть позади. Молча – то ли из уважения к особому положению Сокола, то ли оттого, что сказать ему пока было нечего.

Позиции оборудовали на совесть. Окопались так, что впору было держать не село, а хоть целый город: укрепления в полный рост, перекрытые сверху бревнами и землей, а за ними – картечница на деревянном лафете с мешками по бокам. Чуть дальше, за поворотом, среди тех же мешков и ящиков со снарядами поблескивал ствол. Короткий, толстый – и явно не самодельный.

– Это что, пушка? – Я чуть замедлил шаг, прищуриваясь. – Вот там стоит?..

– Орудие, ваше сиятельство. – Сокол произнес это ровным голосом, как будто речь шла о ведре с картошкой. – Трехдюймовое.

– Ты где его раздобыл?

– Где раздобыл – там уж нет, ваше сиятельство. – Сокол осторожно покосился на меня – и только потом позволил себе улыбнуться. – Но, смею вас заверить – все вполне законно… Почти.

Я усмехнулся, покачал головой, но расспрашивать не стал. Соколу было не занимать и отваги, и даже наглости, но и ума тоже хватало. И если уж он нашел способ добыть для Гатчины орудие, не привлекая лишнего внимания, значит, оно того стоило. Особенно когда это самое орудие уже стояло нацеленным на дорогу, по которой мог в любой день двинуться Годунов.

– Хорошо. – Я развернулся к Соколу. – На днях пришлю тебе поручика Рахметова с отделением. Пятнадцать человек – они как раз с Подковы переводятся. Парень толковый. Поможет и службу нести, и в бою – если придется.

Сокол ответил не сразу. Явно хотел поинтересоваться, чего ради государевым людям рисковать головами и сражаться с воинством столичного князя – но не стал. Посмотрел на укрепления, на дорогу за ними – и негромко спросил:

– Значит, будет?..

– Еще как будет. Скоро такая дрянь начнется, Сокол, что мы упырей в Орешке еще добрым словом вспомним.

Мы прошли дальше вдоль линии, мимо дозорных. Которые, завидев меня, тут же вскочили и вытянулись по стойке «смирно», отчаянно делая вид, что не курили полминуты назад. Без толку – махоркой пахло на всю Гатчину. Сокол бросил на гридней суровый взгляд, но ничего не сказал – видимо, отложил выговор до момента, когда я уеду восвояси.

– А это кого сюда черт принес? – Он прикрыл глаза ладонью от солнца. – Степан Матвеич… И чего ему надо? Обычно местных на укрепления ни рублем, ни самогоном не заманишь.