Молот Пограничья. Гексалогия (СИ) - Пылаев Валерий

Дар я узнал еще до того, как черный внедорожник показался на улице и рванул к господскому дому.

Годунов.

Горчаков остановился. Посмотрел на машину, потом на меня, и я увидел, как в его глазах засверкали ледяные искорки аспекта. Ни удивления, ни страха – только холодная готовность человека, который провел в боях больше лет, чем иные живут на свете.

Со всех сторон к ограде уже бежали гридни – с оружием, кто в чем был. Но старик вскинул руку и коротко рявкнул:

– Не стрелять!

Внедорожник затормозил у крыльца, взрыхлив колесами талый снег, и из него чуть ли не на ходу выскочил Годунов. Нисколько не похожий на высокомерного и сдержанного столичного князя, которого я имел сомнительное удовольствие наблюдать в кабинете Орлова. Без галстука, в расстегнутой шинели поверх пиджака, с взъерошенными волосами – его сиятельство явно собирался в спешке.

– Вы! – Годунов шагнул ко мне, и его глаза без всякой магии полыхнули алыми угольками. – Не сомневался, что найду вас здесь, Игорь Данилович!

В прошлую нашу встречу он был спокоен, уверен и даже нарочито учтив. Сейчас от учтивости не осталось и следа. Либо его сиятельству уже успели доложить, либо… Впрочем, нет – других вариантов определенно не имелось. Не знаю, что бы Годунов устроил, вздумай я и правда повесить соглядатаев на сосне у дороги в Елизаветино, но даже их арест заставил его сорваться и лично примчаться в Ижору, чтобы…

Чтобы что?

– Доброго дня, Федор Борисович. – Я засунул руки в карманы и чуть склонил голову. – Прошу, не стоит так напрягаться. Получить удар в вашем возрасте непросто, но вы весьма уверенно к этому идете.

Годунов шумно выдохнул, и его дар чуть улегся – не погас, а скорее успокоился и снялся со взвода, как револьвер, который опустили стволом вниз, но еще не убрали в кобуру.

– Как вы посмели задержать моих людей⁈

– Думаете, мне стоило поступить иначе? – Я пожал плечами. – К примеру – вздернуть их? На своей земле я был бы в своем праве.

– Гатчина – не ваша земля. – Годунов сделал еще шаг. – Она принадлежит роду Зубовых. Или вы сегодня же не освободите моих людей, или…

– Или что, ваше сиятельство? – Я посмотрел ему в глаза. – Мне даже интересно будет узнать, чем вы еще не угрожали.

Годунов снова налился мощью – разом, будто кто‑то отпустил пружину. Хлестнул волной, от которой у гридней дрогнули руки на штуцерах. На одно мгновение мне показалось, что он сейчас ударит.

А я отвечу. Со всей яростью, которая понемногу поднималась где‑то внутри раскаленной алой волной. Той силой, с которой может и не совладать даже высший аспект. Мощь Стража против умения Одаренного с рангом Магистра – неплохой расклад. Пожалуй, даже красивый, с неизвестным исходом – и для одного из нас все закончится прямо здесь, во дворе Горчаковых, на талом снегу между крыльцом и забором.

Но у судьбы определенно имелись на нас планы позаковыристее.

– Довольно, судари!

Голос Горчакова прогремел так, что гридни дружно отшатнулись, а с крыши сарая сорвался пласт снега. Старик шагнул вперед, встав между нами – огромный, седой, с расправленными плечами – и посмотрел сначала на меня, потом на Годунова. Без злобы, но так, что спорить почему‑то сразу расхотелось.

– Даже вам, Игорь Данилович, я не позволю тронуть гостя в моем доме. Хоть и сам ему не рад. – Горчаков повернулся к Годунову. – А вы, Федор Борисович, лучше убирайтесь восвояси. Если у вас и правда есть законные требования – идите с ними в Орешек, к Павлу Валентиновичу. Там вас выслушают.

Годунов помолчал. Посмотрел на Горчакова – снизу вверх, старик был выше на полголовы – и ярость в его глазах медленно сменилась чем‑то другим. Холодным.

– Вы пожалеете о том, что сделали. Вы оба, – негромко сказал он.

И, не прощаясь, развернулся и зашагал к машине.

Я стоял, сжимая кулаки в карманах пальто, и смотрел, как черный внедорожник разворачивается и уезжает по раскисшей дороге. Остальные тоже стояли – молча, не убирая оружия. Кто‑то переглядывался, кто‑то глядел вслед машине, но никто не заговорил первым.

– Вольно, – наконец скомандовал Горчаков. Негромко, вполголоса. – По местам.

Гридни разошлись. Не сразу – сначала помедлили, словно ожидая продолжения, но старик махнул рукой, и двор опустел. Стало тихо. Только капель с крыши продолжала звенеть – мерная, равнодушная, будто ничего и не случилось.

И только когда мы остались вдвоем, Горчаков тяжело выдохнул, опуская плечи. И вдруг, поморщившись, прижал правую руку к груди и побледнел.

– Ольгерд Святославович… – Я шагнул к нему. – Вы в порядке?

– Ничего, Игорь. Так, кольнуло – пройдет. – Горчаков убрал руку и выпрямился, но движение вышло медленнее, чем обычно. – Нормально.

Я только сейчас понял, что давно привык считать старика‑соседа чем‑то постоянным, незыблемым. Могучим и почти вечным богатырем, для которого возраст – лишь дурацкая цифра и седина в бороде и волосах.

А теперь он стоял, чуть ссутулившись, и дышал так, будто пробежал версту. Горчаков смотрел куда‑то – не на дорогу, по которой уехал Годунов, а в другую сторону, на деревья вдалеке за углом господского дома. И выражение его лица менялось. Злость уходила, а на ее место приходило что‑то другое.

Тревога.

– Елена в лес ушла, – проговорил Горчаков наконец. Медленно, будто через силу. – К обеду вернуться должна была. А не вернулась.

– И часто такое случается?

– Да как бы не каждую неделю. – Горчаков попытался улыбнуться, но улыбка вышла вымученной. – Ты ж ее знаешь. Силки проверить, может, с Астрой оленя гонят. Она и подольше бывало уходила. Но все равно как‑то неспокойно мне, Игорь.

Я молча кивнул. Своя вотчина, свой лес – вроде бы не страшно. Но после сегодняшнего…

После сегодняшнего мне тоже стало неспокойно.

– Вот что, Ольгерд Святославович. Вы пока отдохните. А мне выделите сапоги, штуцер и одежду, какую положено. – Я провел ладонями по лацканам пальто. – Не в этом же в лес идти.

Связь натянулась – тонкая, как нить, но уже ощутимая. Вулкан. Огневолк чуял меня и шел навстречу. Нехотя, будто до сих пор обижался за то, что Воскресенский щупал ему бока и заглядывал в пасть.

Однако шел – значит, уже скоро я буду здесь не один.

Тайга неторопливо расступалась передо мной – зимняя, но уже с привкусом весны. С елей капало, и там, где солнце доставало до земли, снег просел и из‑под сугробов вылез мох, усыпанный прошлогодними листьями.

Ни ветра, ни птиц – только мерное похрустывание наста под сапогами и собственное дыхание, которое в лесной тишине казалось оглушительно громким. Штуцер Горчакова висел за спиной, чуть оттягивая ремень при каждом шаге. Сапоги тоже были горчаковские – на два размера больше моих, так что приходилось ступать осторожнее, чтобы ненароком не остаться без обуви.

Магию я нащупал не сразу. Тонкий след аспекта Ветра – легкий, почти неуловимый, как запах, вплетенный в ароматы Тайги. Единственный след, который я мог отыскать без Вулкана. Он уводил меня все дальше от Ижоры, но снег впереди все так же лежал нетронутым – Елена умела ходить по лесу, не оставляя отпечатков ботинок.

И мне приходилось двигаться почти наугад, то ловя ниточку аспекта, то снова теряя. Тайга вокруг менялась: молодой ельник уступил место старым соснам, между которыми снег лежал глубже, а тишина сгустилась – такая, какая бывает только вдали от дорог и жилья. И когда она натянулась, как струна, след вдруг стал осязаемым и четким – и больше не пропадал.

А потом я увидел лук.

Он лежал у корней старой ели – длинный, изогнутый, знакомый. Тетива была цела, но верхнее плечо надломилось, будто кто‑то перехватил оружие и рванул в сторону. Однако следов боя вокруг не было. Ни крови, ни следов на снегу, ни обожженных или срезанных веток. Только лук – и тишина.

Я опустился на корточки, чтобы получше рассмотреть. Провел пальцем по излому – волокна еще не успели потемнеть. Дерево треснуло всего час или два назад – а может, и того меньше. Елена ни за что не бросила бы свое любимое оружие вот так – даже уже сломанное и бесполезное.