Там, где крадут сердца - Имз Андреа

Наверное, я чувствовала облегчение. Да, я все еще самым жалким образом страдала по Сильвестру, и, потребуй он, чтобы я воткнула себе в голову мясницкий нож, я бы воткнула, но он, слава богам, этого не сознавал. Я была как Корнелий — всегда рядом, готовая составить ему компанию, к тому же я имела некоторую ценность в хозяйстве, а большего ему и не требовалось.

Я презирала себя за это, но и с меня уже было достаточно, как бы часто я ни лежала без сна в своей черной постели, с такой страстью желая его поцелуев и рук, что кожу начинало жечь, словно я угодила в муравейник.

Теперь по ночам я прислушивалась — не раздастся ли еще крик, признак того, что волшебника мучают кошмары, но ничего не слышала.

Все осталось, как было, только теперь в конце каждого дня, когда я приходила после ужина забрать пустые тарелки, Сильвестр просил меня рассказать еще что-нибудь про мою деревню. Я с радостью повиновалась. В конце концов, эти рассказы копились во мне лет двадцать; волшебник считал, что чем они глупее, тем лучше.

Я гнала от себя желание приукрасить ту или иную историю, потому что больше всего волшебника привлекала их обыденность. Она определенно была совсем другой, чем обыденность Дома или его самого.

Волшебника, например, куда больше позабавила повесть о том, как добрый муж Прыщ выставил себя на посмешище в истории с дочкой пекаря, чем мой рассказ о рождении двухголового теленка. Теленок-уродец занимал деревню несколько месяцев, но волшебник, услышав о нем, лишь поднял бровь и попросил повторить сагу о потасовке в кабаке.

Он слушал, как ребенок, которому рассказывают сказку перед сном, и, как ребенок, требовал, чтобы сказка каждый раз звучала одинаково, с одними и теми же подробностями. Он даже поправлял меня, если я что-нибудь забывала.

Должна признаться, я радовалась его вниманию, пусть и недолгому. Чаще всего Сильвестр слушал. Растянувшись поперек кресла и предаваясь какому-нибудь бессмысленному занятию — подбрасывал и ловил мячик или играл в веревочку, — но я видела, что он не пропускает ни слова.

Может, он и творил свои безделушки с какими-то колдовскими целями, но, подозреваю, ничего зловещего в них не было. Волшебник напоминал мне избалованного мальчишку, которому разрешают сидеть дома сложа руки, хотя стоило бы выпроводить его на улицу, играть с друзьями, чтобы он не путался у матери под ногами.

Думаю, что мне была бы отведена роль матери.

Я рассказывала о своей жизни, пока меня не начинало тошнить от собственных слов, однако о себе волшебник говорил мало. Может быть, он уже пожалел, что так открылся мне после того кошмара. Я не настаивала, хотя понимала, что придется, если только я в ближайшие дни не найду свое сердце сама. Меня пугала сама мысль об этом.

А еще Зацепленные ждали от меня, что я найду сердца и для них — любые сердца, — и даже если так и не найду свое, смогу заменить свое чужим; во всяком случае, так считали Зацепленные. Не знаю, разделяла ли я их веру в ту загадочную личность и в процесс, который, как предполагалось, должен послужить ключом к их исцелению, но их отчаяние я понимала вполне.

***

Однажды утром, через четыре или пять дней после моего визита к Зацепленным, раздался такой грохот, словно Дом грозил обрушиться.

— Ты что, не пойдешь? — спросил Корнелий, появившись словно из ниоткуда.

— Куда не пойду?

— Открыть дверь.

— Так это дверь?

Интересно, кто же с такой силой стучался. Очередные просители, которым понадобились заговор или приворот? Но они-то точно не станут ломиться без разрешения.

Я потопала к двери и распахнула ее, готовясь обрушить свое раздражение на того, кто за ней окажется, но, разглядев, кто пришел, обомлела.

Я уже привыкла быть почти невидимкой в доме волшебника. В моей комнате не было зеркал, что меня более чем устраивало, а Корнелий не смел отпускать замечаний насчет моей внешности, пока в его миске каждое утро появлялся кусок бекона. Что же касается волшебника, то я с таким же успехом могла быть предметом черной меблировки в его доме.

Однако в ту минуту, стоя на пороге, я снова почувствовала всю свою заурядность: передо мной было самое красивое лицо, какое только можно вообразить, тонкое, как поэма. Передо мной стояла волшебница, которую мы встретили на рынке. Кларисса.

Оттого, что я стояла лицом к лицу с ней, близко-близко — может, она чувствует мое дыхание? — у меня закружилась голова. Меня, наверное, слегка зацепило: я обнаружила, что схватилась за дверной косяк.

Не сказав ни слова, Кларисса, шурша шелками, протиснулась мимо меня, и Дом открылся ей как старой знакомой.

Я уловила аромат, оставшийся после нее: странные ночные цветы и повисшая в воздухе загадка ее кожи. Запах был знакомым, и я вспомнила пропитанные ароматом платья из загадочной спальни.

Кларисса шла по коридору — она точно знала, куда направляется, — а я, раскрыв рот, смотрела ей вслед. По пятам за ней шел слуга, но я едва замечала его — так меня ослепила волшебница. Он тоже на меня не смотрел и не сводил глаз со своей госпожи.

— А, опять эти, — заметил Корнелий, внезапно возникший у моих ног. — Я тебе говорил.

Я все еще едва дышала от такой красоты и ничего не могла ему ответить. Конечно, я ее помнила.

— Скоро пройдет, — понимающе сказал Корнелий. Он плюхнулся на черный пол и стал вылизывать хвост, придерживая его лапой. — Я подожду.

Кот оказался прав. Да, волшебница поразила меня, но как только она скрылась из виду и я перестала ощущать ее запах, я снова почувствовала лишь привычное, вызванное чарами Сильвестра потягивание в сердце и легчайший след, оставленный духами волшебницы.

— А ты ничего не чувствуешь? — спросила я, когда снова обрела способность говорить.

— Нет. Ни капельки, — ответил Корнелий. — Но я вижу. Как облачко. Как пыльцу. А еще я все чую. Чары действуют только на людей.

Мне в голову пришла ужасная мысль.

— А вдруг она забрала еще? — Я глупейшим образом схватилась за лиф платья и оттянула ткань, словно набрала за пазуху черники и боялась ее рассыпать.

— Что забрала?

— Еще моего сердца!

Корнелий бросил на меня испепеляющий взгляд.

— Именно это они и делают, — напомнила я ему.

— По-моему, ты неплохо выглядишь.

— Неважно, как я выгляжу. — Я погладила себя по груди. — Хотя чувствую себя как обычно.

— Значит, с тобой, наверное, все в порядке.

— Спасибо, ты очень любезен, — сказала я и направилась на кухню. — Пойду заварю им чай.

— Не надо, — сказал Корнелий. — Они поболтают, и она уйдет.

— Не в чае дело. Я хочу послушать, о чем они говорят. И мне нужен предлог.

На кухне, пыхтя от неудовольствия, нехотя кипел чайник. Я немного встряхнула его, чтобы напомнить, кто здесь главный.

Чашки и блюдца попрятались от меня в шкафчик, но я отловила их и заставила выстроиться на подносе, а потом, уперев руки в бока, строго смотрела на духовку, пока она не испекла мне целый противень печенья с тмином. Духовка слегка сожгла печенье с краю, но оно все равно вышло довольно вкусным.

На минуту я стала смешна самой себе: хлопочу с чаем и печеньем, как какая-нибудь женушка, которая принимает у себя в доме священника.

— И смотри мне, без шуток, — сказала я Дому. — Понятно?

Последовала пауза, а за ней общее неохотное согласие. Я направилась к тронному залу. Дом, словно в знак протеста, снова удлинил коридор, размотав пол у меня под ногами, как клубок шерсти, до которого добрался котенок. Я не знала, даст мне Дом войти в тронный зал или нет; он, похоже, и сам еще не решил, но когда я подошла к двери, та открылась вроде бы как обычно.

В зале я сразу уловила аромат духов волшебницы. У меня закружилась голова, но на этот раз ненадолго. Интересно, почему? У меня выработалась устойчивость к ним? Или я уже зачарована одним волшебником и эти чары хранят меня от других?

Я с некоторым злорадством отметила, что Сильвестр даже в присутствии гостьи не сел как положено. Кларисса сотворила себе нарядное креслице из чего-то, похожего на хрусталь; на нем она и устроилась, царственно прямая, со сложенными на коленях руками. Волшебник по-прежнему валялся поперек своего черного трона, как марионетка с перерезанными нитками. Волосы упали ему на глаза.