Игры Ариев. Книга шестая (СИ) - Снегов Андрей

Костяк гвардии — прославленные ветераны, стоявшие в первом ряду, производил совсем иное впечатление. Это были матерые воины, на запястьях которых мерцало не менее семи рун. Они смотрели на меня без страха и без подобострастия. В их глазах читалось спокойное, отстраненное любопытство — так опытный волк наблюдает за молодым самцом, забредшим на его территорию.

Их командир, Веслав Горбский — двенадцатирунник, стоял перед строем и смотрел на меня пустым, ничего не выражающим взглядом. Он был высок и широкоплеч, с жилистыми руками, покрытыми сеткой старых шрамов, и лицом будто вырубленным из камня. Коротко стриженные пепельные волосы были припорошены снегом, но Веслав даже не пытался стряхнуть его, словно не замечая ни холода, ни метели, бушующей уже второй день.

Я отвечал ему тем же пустым взглядом, хотя и узнал эти зелено-серые глаза. Узнал с первого мгновения — они были выжжены в моей памяти раскаленным клеймом, как первая руна на запястье. Веслав Горбский был одним из тех двоих, что удерживали моего отца, князя Изборского, когда Псковский убил его одним взмахом кинжала.

Моего наставника Ивана Петровича, скорее всего, тоже убил он. Оба заместителя Веслава были десятирунниками, как и я, и со старым воином в одиночку мог справиться только командир. Против двенадцать рун десятируннику выстоять практически невозможно.

Рвущуюся наружу ярость я удерживал с трудом, напоминая себе, что простил всю свою гвардию. Простил не из великодушия и не из милосердия, а из холодного, прагматичного расчета. Эти три дюжины парней были нужны мне как воздух. Других гвардейцев у меня не было, а Прорыв мог случиться в любую минуту. Если в окрестностях Пскова разверзнется аномалия и из нее полезут Твари, мне понадобится каждый меч, каждая руна, каждая пара рук, способная держать оружие. Даже руки, обагренные кровью моей семьи.

Руны на моем запястье пульсировали, откликаясь на бушующие внутри эмоции. Я ощущал их жар — привычный и успокаивающий, словно тепло очага в промозглую ночь. Они резонировали с моей яростью, и я с трудом удерживал Рунную Силу внутри.

Веслав терпеливо ждал моих распоряжений, отдавать которые я не спешил. Не обращая внимания на начавшуюся утром метель, я проводил молчаливый осмотр, переводя взгляд с одного лица на другое.

Снег кружил хороводы из снежинок и сыпал их за воротник, отчего холод, пробирающий до костей, казался еще более невыносимым. Это утро было не самым лучшим для тренировки на боевых мечах, но ждать до весны я не мог. Выстраивать отношения с бойцами нужно было срочно, не откладывая это важнейшее дело в долгий ящик. Волховский был прав — тренировки не купят мне верность, но дадут шанс узнать каждого из этих бойцов лично и понять, кому можно доверить прикрывать спину, а кого следует держать на расстоянии вытянутого меча.

— Я планирую начинать с боевой тренировки каждое утро, и уже через полтора месяца узнать каждого из вас, — медленно произнес я, нарушив затянувшееся молчание. — У тебя двенадцать рун, Веслав, и первый тренировочный бой я хотел бы провести с тобой.

— Как прикажешь, князь, — по-военному четко ответил командир и кивнул. Его голос был ровным и бесцветным, как зимнее небо над нашими головами. — Ваш отец поступал также, но обычно он сражался сразу против троих — до первой крови. Предлагаю сразиться со мной и моими заместителями.

Веслав произнес эти слова, граничащие с откровенной дерзостью, невозмутимо, даже не взглянув мне в глаза. Он смотрел куда-то поверх моего плеча, в сторону заснеженных крыш казармы, и его каменное лицо было непроницаемым, как крепостная стена.

Воин был в два раза старше меня и в десятки раз опытнее. Он понимал, что может позволить себе дерзость, не опасаясь последствий. Двенадцатирунник, командир княжеской гвардии, ветеран бесчисленных сражений — таких не наказывают за лишнее слово. Таких задабривают, ублажают и стараются не злить без необходимости. Особенно такие безусые юнцы, как я, оказавшиеся на апостольном троне по воле случая.

Его слова были провокацией — осознанной, рассчитанной и выверенной до последнего слога. Упоминание отца — а точнее, Игоря Псковского, потому что моим отцом был Изборский — было призвано уязвить и вывести из равновесия. Веслав хотел показать, что здесь, во дворе казармы, хозяин — он, а не восемнадцатилетний байстрюк с десятью рунами на запястье.

— Не будем нарушать традиции, — ответил я, сделал шаг назад и обнажил клинок.

Руны на моем запястье вспыхнули — интуиция возопила о надвигающейся опасности. Ощущение было острым, пронзительным, словно кто-то воткнул раскаленную иглу в основание черепа. Рунное чутье никогда не обманывало, и сейчас оно буквально надрывалось в безмолвном крике, который слышал только я.

Тренировочный бой с двенадцатирунником и двумя десятирунниками я выиграть не мог. Даже если бы каждый из них дрался вполсилы, мне не хватило бы ни скорости, ни мощи, ни выносливости, чтобы противостоять их совместному давлению.

Как минимум Веслав хотел продемонстрировать своим подчиненным, что юный князь слаб, и для этого ему не нужно было убивать меня. Достаточно было унизить — повалить на снег, обезоружить, продемонстрировать гвардейцам жалкое зрелище поверженного мальчишки, который вместо того, чтобы тихо сидеть в кабинете и подписывать бумажки, полез туда, где ему не место.

Как максимум гвардейцы задумали меня убить, и сделать это они могли играючи — сомневаться в их преимуществе в рунной силе и опыте не приходилось. Мою смерть можно будет списать на несчастный случай на тренировке.

Трагическая гибель молодого князя, которую оплакивает все Псковское княжество. Пышные похороны. Траурные речи. И новый Апостольный князь, выбранный Псковским Вече, который будет обязан своим восшествием на престол гвардии и лично Веславу.

Я поступил по-мальчишески, поддавшись на провокацию, но проявлять слабость перед княжеской гвардией было недопустимо. Отказ от боя — это приговор. Хуже смерти, хуже увечья, хуже любого унижения. Князь, отступивший перед вызовом собственных гвардейцев, теряет их уважение навсегда. А без уважения гвардии князь — это пустое место, ходячий мертвец, чьи дни сочтены.

Веслав поднял левую руку и подал знак заместителям, просигналив указательным и безымянным пальцами. Бойцы отреагировали мгновенно. Они сделали несколько шагов и встали по обе стороны от командира, а все ветераны покинули строй и окружили нас, образовав подобие арены.

Молодые бойцы остались стоять в строю, и по их недоуменным взглядам я понял, что происходит нечто необычное. Они переглядывались — быстро, украдкой, не решаясь нарушить дисциплину. Парни явно не понимали, что именно затевает командир, но чувствовали — неоновый свет, окутавший фигуры ветеранов, не сулил ничего хорошего.

Отступать было поздно, да и некуда. Я не спасусь даже с помощью скачков — командир и его заместители догонят меня за пару мгновений. Двенадцатирунник перемещается в пространстве быстрее, чем десятирунник, — это аксиома, не требующая доказательств. А два десятирунника подстрахуют, отследив мой маневр и встретив клинками на выходе из скачка. В любом случае побег от собственной гвардии поставил бы крест на моей репутации навсегда, чего я допустить не мог.

Я помянул собственную глупость и Единого во всех известных мне позах, потому что не внял совету старика Волховского, который предложил свое сопровождение на первой тренировке. Для весомости, как выразился он с присущей ему интонацией, которая означала: «Послушай старого волка, щенок, пока тебе не оторвали голову».

Старый матерый вожак хотел помочь неопытному щенку, но щенок оказался не только неопытным, но самонадеянным и тщеславным, и потому отверг помощь. Мне казалось, что я справлюсь сам. Казалось, что десять рун и слава победителя Игр Ариев — достаточная защита от любых неприятностей. Казалось, что гвардейцы не посмеют тронуть Апостольного князя, за которым стоит Император и член Имперского Совета.

Я с тоской посмотрел на смотровую башню Кремля. Ее темный силуэт возвышался над крышами казармы, едва различимый сквозь пелену метели. Нога дозорных не ступала на ее вершину как минимум столетие — башня давно утратила свое военное значение и служила лишь декоративным элементом кремлевского пейзажа. Колокол под обветшалым шатром молчал, покрытый толстым слоем птичьего помета и ржавчины, а если бы под ним кто-то и был, разглядеть то, что происходит в закрытом казарменном дворе, он бы не смог.