Лекарь Фамильяров. Том 6 (СИ) - Молотов Виктор

Саня обошёл стойку. Засунул большие пальцы за ремень. Остановился в двух шагах от журналистки и посмотрел на неё.

— Слушай, мать, — голос у Сани изменился. Исчез обычный балагурский тон, и на его место пришёл тяжёлый, с угрозой. — Ты тут диктофоном машешь. А ты в курсе, под кем эта клиника ходит?

Журналистка повернулась к нему. Взгляд скользнул по бинтам на его голове, по крови на виске, и в её глазах мелькнуло то, что ждал Саня. Неуверенность.

— Док Покровский, — Саня понизил голос ещё на полтона, — на днях «Северных Клыков» раком поставил. Слышала про таких? Нет? Ну и ладно. А они про него слышали. Так вот, если твоя статейка выйдет, к тебе завтра придут ребята с подпольной арены и спросят, зачем ты лезешь в их бизнес. Спросят вежливо, мать. Один раз.

Денисов стоял за столом и чувствовал, как пол уходит из-под ног. Саня нёс околесицу, опасную, криминальную, в которой была крупица правды и блеф, который тянул на статью о связях клиники с организованной преступностью. Журналистка записывала каждое слово. Если Саня продолжит, завтрашняя публикация уже будет про мафиозную ветклинику и тогда приедет полиция.

* * *

Такси остановилось на набережной Крестовского острова, у кованых ворот, за которыми стоял ангар.

Ангар был старинный, из красного кирпича, с высокими арочными окнами и двускатной крышей, покрытой медной черепицей, позеленевшей от времени. Над воротами горела вывеска: «Аэроклуб „Свободное Небо“». Справа от ворот, висела табличка с гербом: грифон в профиль, крыло расправлено, когти сжимают ленту с девизом, который я не разобрал в темноте.

Вечерний Петербург зажигал фонари. Нева блестела чёрным лаком, и по ней ползли огни прогулочного катера.

Олеся вышла из такси. Она стояла на тротуаре и смотрела на ангар. На вывеску, кованые ворота, через прутья которых был виден освещённый двор, а за ним, тёмный проём ангарных дверей.

— Миша, — сказала она тихо. — Это же прокат грифонов.

— Да, — ответил я.

— Ты серьёзно?

— Серьёзно.

Олеся повернулась ко мне. Глаза у неё стали огромными, свет от вывески ложился на её лицо и я видел, как в этих глазах проступает что-то детское, восторженное, то, что взрослые люди прячут под слоями здравого смысла и повседневной усталости.

— Я с детства мечтала, — выговорила она, и голос дрогнул. — Мне мама в третьем классе обещала, что на день рождения… но потом не сложилось, и я…

Она не договорила. Шагнула ко мне, обхватила руками за шею и крепко, поцеловала. Голова поплыла, от поцелуя, от облегчения, что сюрприз удался, от того, что Ксюшин Витенька оказался человеком слова, и от того, что Олеся стояла здесь, на набережной, обнимала меня и смеялась.

Мимо прошла пара средних лет, мужчина в пальто покосился, женщина улыбнулась.

Олеся отстранилась, но руки с моей шеи не убрала. Глаза блестели, щёки горели, и она улыбалась так, что у меня заныло в груди тёплой болью, от которой не хочется лечиться.

— Покровский, — сказала она. — Ты невероятный человек.

— Знаю, — ответил я. — Идём, у нас слот через десять минут.

Мы прошли через кованые ворота и двор, вымощенный старым булыжником, и вошли в ангар.

Внутри было просторно и тепло. Высокий потолок терялся в полумраке, и по стропилам тянулись медные трубки подсветки. Вдоль левой стены шли широкие стойла, отгороженные дубовыми перегородками, с толстым слоем соломы на полу и поилками из чеканной меди.

В стойлах сидели грифоны.

Я видел грифонов десятки раз — на аренах, в синдикатовских питомниках, в транспортных ангарах. Но Олеся видела их впервые, и я смотрел на её лицо в тот момент, когда она увидела ближнего.

Грифон сидел в ближнем стойле, сложив крылья вдоль тела. Орлиная голова, с загнутым клювом цвета старого золота и янтарными глазами, в которых мерцал зрачок. Шея переходила в мощный корпус, передняя часть покрыта перьями с тёмными полосами, а задняя, короткой львиной шерстью рыжего цвета. Передние лапы, птичьи, с когтями длиной в ладонь, а задние, кошачьи, мягкие, с втянутыми когтями. Хвост, длинный, львиный, с кисточкой на конце, который медленно покачивался из стороны в сторону.

Грифон повернул голову и посмотрел на Олесю. Она остановилась в трёх шагах и тихо выдохнула. Грифон моргнул, и янтарный зрачок сузился.

Олеся протянула руку. Пальцы зависли в воздухе, она посмотрела на меня, спрашивая.

— Можно, — сказал я. — Медленно. К клюву, пусть обнюхает.

Олеся поднесла ладонь к клюву грифона. Зверь наклонил голову, коснулся её пальцев кончиком клюва и издал тихий, вибрирующий звук, нечто среднее между орлиным клёкотом и кошачьим мурлыканьем. Олеся засмеялась, и смех у неё был таким, каким смеются дети.

— Ого, — выдохнула она. — Он тёплый. И перья мягкие, как…

— Как пух, — кивнул я. — У грифонов подпушек под маховыми перьями, двойная теплоизоляция. Поэтому они летают в любую погоду.

— Простите! — голос из глубины ангара оборвал нас. Из-за дальнего стойла вышел инструктор, молодой крепкий мужчина в лётной кожаной куртке, с нашивкой «Свободное Небо» на рукаве и в очках-консервах, сдвинутых на лоб. — Вы Покровский? Михаил?

— Да, — сказал я.

— Отлично. У вас вечерний слот на двоих. Вашего уже седлают. Пойдёмте.

Мы прошли вдоль стойл. В каждом сидел грифон, и каждый провожал нас взглядом янтарных глаз. Олеся шла рядом, вцепившись мне в локоть, и крутила головой.

Инструктор привёл нас к последнему стойлу, самому широкому. Там стоял грифон, при виде которого Олеся остановилась и перестала дышать.

Серебристый Альбатрос. Порода, которую выводили для парадных полётов и элитного проката. На треть крупнее обычных грифонов, с размахом крыльев метров семь, перья у него были серебристо-белыми, с жемчужным отливом.

Вдоль маховых перьев, по кромке крыльев, тянулась тонкая полоса эфирной подсветки, крошечные кристаллы, вплавленные в перьевые стержни, которые в полёте загорались мягким голубоватым светом.

Два конюха заканчивали седловку. Седло было двухместным, с высокой передней лукой и двумя парами стремян, обтянутое тёмной кожей с медными заклёпками. Страховочные ремни свисали по бокам.

— Элитный, с эфирной подсветкой перьев, — инструктор похлопал грифона по шее, и зверь повернул к нему голову, щёлкнув клювом. — Управляется телепатически, через поводья, установлен эфирный канал шестого поколения. Главное, держитесь крепко и не бойтесь. Они чувствуют страх, начинают нервничать и могут заложить вираж без предупреждения.

— Я не боюсь, — сказала Олеся.

Инструктор протянул нам защитное снаряжение. Две кожаные куртки на меховой подкладке с ремнями на запястьях и высоким воротником. Две пары очков-консервов с затемнёнными стёклами. Перчатки на утеплителе.

Я помог Олесе надеть куртку. Она была ей велика, рукава свисали ниже пальцев, я подвернул манжеты. Застегнул молнию, подтянул ремни на талии. Олеся стояла и смотрела на меня, пока я возился с застёжками, и от её взгляда мне хотелось бросить все ремни и поцеловать её снова.

Вместо этого я надел ей очки на лоб и натянул перчатки.

— Ну как? — спросил я.

— Как космонавт перед стартом, — ответила она. — Только с запахом котлет.

Я усмехнулся, надел свою куртку, очки и повернулся к грифону. Альбатрос стоял, переступая передними лапами, серебристые перья на загривке подрагивали. Эфирная подсветка по кромке крыльев тлела слабым голубым мерцанием, в покое она работала еле заметно, в полноте загораясь только в полёте.

Я подошёл к грифону, положил ладонь ему на шею, между ушными пучками перьев. Закрыл глаза. Открыл эмпатию.

Яркое, мощное, Ядро грифона, ответило мгновенно. Сознание зверя было спокойным и дисциплинированным. Я послал короткий эмпатический импульс: «Спокойно. Мы свои. Полетим».

Грифон повернул голову, посмотрел на меня янтарным глазом и клёкотнул. Перья на загривке легли ровно.

— Он готов, — сказал я. — Садись первая. Переднее седло, ноги в стремена, руки на луку. Я сяду за тобой.