Мой хвостатый избранный или Курс на Бездну (СИ) - Райс Айштария

Мирэны вокруг арены уже возбуждённо гудели.

Ставки принимались быстро, жадно, с тем хищным азартом, который я слишком хорошо знала по человеческим военным играм и слишком не ожидала увидеть в таком масштабе у народа, чьи жрицы проповедовали гармонию с миром. Мужчины, женщины, молодые и старые — все оживились. Многие начали сбрасывать излишние украшения, уходить глубже в воду, словно сама близость к крови и схватке пробуждала в них что-то древнее, доцивилизационное.

И это, кажется, было именно так.

Ариан, плывший рядом со мной, заметно напрягся. Не так, чтобы это увидели все, но я уже умела различать его внутреннюю жёсткость.

— Это обязательно? — спросила я тихо.

— Для них — знак праздника, силы рода и благосклонности глубин, — так же тихо ответил он. — И способ посмотреть на тебя вне церемонии.

Внизу открылись первые ворота.

Из одного загона выпустили длинное панцирное существо с тремя рядами боковых плавников и пастью, раскрывающейся как створки. Из другого — гибкого тёмного хищника, напоминавшего помесь гигантской мурены и ящера. Они кружили сначала медленно, оценивая друг друга, а потом ударили почти одновременно.

Вода вспенилась.

Удар хвоста, бросок, рваное движение, вспышка зубов, клочья ткани или перепончатой плоти — я даже не сразу поняла. Трибуны взревели. Именно взревели, не метафорически. Мирэны вокруг меня оскаливались, обнажая клыки, шипели, выкрикивали ставки, хлопали ладонями по камню. На миг цивилизованный двор исчез, и проступила стая.

Я стояла неподвижно, заставляя себя смотреть.

Не потому, что получала удовольствие. А потому, что дипломат, отворачивающийся от жестокости чужой культуры, ничего о ней не поймёт. Мне нужно было видеть. Запоминать. Понимать.

Для них это не было просто развлечением. Это был ритуал памяти.

Памяти о том, кем они были до дворцов, до сложных брачных союзов, до трона, до жреческих песнопений и тонких энергетических практик. Народ хищников, который когда-то выживал в толще, полной зубов, голода и непрерывной борьбы. Возможно, именно поэтому глубинный народмии-рэнл и не стыдились жестокости там, где люди давно научились прятать её за красивыми словами. Здесь её не скрывали. Ей давали форму. Закон. Место. Повод.

От этого становилось не легче, но понятнее.

Существо с панцирем всё же оказалось медленнее. Тёмный хищник несколько раз уходил от прямого удара, обвивался вокруг него, атаковал в сочленения брони и наконец вцепился в область под нижней пластиной. Вода мгновенно потемнела. Трибуны содрогнулись от восторженного гула.

Я медленно выдохнула.

Даже не из отвращения — из напряжения, которое накапливалось в теле, пока я сдерживала привычный человеческий импульс немедленно прекратить бой. Но это не был мой мир. Не мои законы. Не мои звери. И если я собиралась выжить здесь не только физически, но и политически, мне следовало сперва научиться различать, где проходит граница между недопустимым и просто чужим.

— Ты ненавидишь это, — тихо сказал Ариан.

Не спросил. Утвердил. Я перевела взгляд на него.

На фоне ревущих трибун его лицо казалось почти спокойным, но я уже знала: такое спокойствие у него бывает, когда внутри всё сжато в тугой узел.

— Не всё, — честно ответила я. — Меня отталкивает форма. Но не сама правда. Люди на суше тоже любят кровь. Просто обожают притворяться, что это не так. У нас это называют доблестью, честью, обороной, иногда даже волей богов. У вас — зрелищем. Разница не такая уж большая.

Он посмотрел на меня дольше обычного.

Потом медленно кивнул.

— И всё же тебе тяжело.

— А тебе?

На этот раз он ответил не сразу.

Внизу уже вытаскивали убитого зверя и смыкали удерживающие линии, готовя чашу к следующему выпуску. По краям арены стражи проверяли крепления, а на верхних террасах придворные оживлённо обсуждали ставки, победителя и качество схватки.

— Я вырос среди этого, — сказал Ариан наконец. — Я понимаю, зачем это нужно им. Но понимать и любить — не одно и то же.

В его голосе прозвучала знакомая мне с первых дней нота: не бунт. Не прямое отвержение. А усталое знание человека, который слишком давно живёт между “так принято” и “я не такой”.

Я хотела ответить, но в этот момент на арену вывели следующую пару.

И вот здесь стало хуже.

Не потому, что чудовища были крупнее — хотя они действительно были крупнее. Один из них, длинный, с костяным гребнем и четырьмя перепончатыми конечностями, даже издали напоминал мифического водного дракона, которого у нас изображали в разделе вымерших подводных тварей. Другой — массивный, широкий, с короткой шеей и бронёй по спине, больше походил на древнего донного охотника. Их удерживали на отдельных линиях, натянутых до предела. Существа рвались, дёргали привязи, били хвостами, и каждая их попытка освободиться встречалась у публики не страхом, а возбуждённым восхищением.

Меня разместили в королевской ложе.

Не рядом с ней — это было бы уже слишком даже для их странного сегодняшнего гостеприимства, — но внутри её круга, в той части, откуда происходящее на арене открывалось лучше всего и где каждый мой взгляд, каждая заминка, каждая лишняя эмоция неизбежно оказывались на виду у тех, кто привык замечать всё.

Сама ложа была устроена в двух средах сразу. Центральная сухая терраса, куда вывели меня, соединялась с водными секторами, поднимавшимися полукольцами по сторонам и уходившими чуть выше. Между ними дрожали прозрачные энергоконтуры — настолько чистые, что граница воздуха и воды казалась не преградой, а линией, проведённой светом. Удобно. Красиво. И очень по-дворцовому: даже уступка гостье здесь выглядела не слабостью, а демонстрацией контроля над самой средой.

Королева наблюдала за ареной из ближайшего водного сектора.

В хвостатой форме она казалась ещё более величественной, чем на сухой террасе. Её хвост —королевского цвета, насыщенно-бирюзовый, с золотистыми переливами чешуи — медленно изгибался в воде, ловя свет кристаллов и отражая его так, будто под гладью двигался не живой мускул, а сама драгоценная глубина. Такой же окрас был у её дочерей. Родовой знак. Не просто красота — принадлежность к линии власти, заметная с первого взгляда.

Рядом с королевой держались её супруги.

Ни один не пытался затмить её, но каждый был достаточно заметен, чтобы сразу показать собственный вес в этом доме. У первого хвост был тёмно-синий, с холодным серебристым отблеском по кромке чешуи, а жёсткие почти чёрные текриды были уложены назад резкими, строгими прядями. Он выглядел собранным, сдержанным и опасным именно той сухой, молчаливой опасностью, которую не выставляют напоказ. У второго хвост отливал красновато-медным, тёплым и глубоким цветом, а текриды в тон были уложены сложными кольцами и переплетениями, подчёркивая более яркую, почти церемониальную красоту. У третьего чешуя была светло-зелёной, почти нефритовой, с мягкими переливами, а длинные текриды цвета морской травы свободно струились в воде, придавая ему обманчиво более спокойный вид.

Чуть поодаль держались дочери королевы — обе с тем же королевским бирюзово-золотым хвостом, только каждая носила его по-своему. У старшей движения были сдержаннее, точнее, с почти выученной материнской безупречностью. У младшей — живее, быстрее, с той самой порывистой энергией, которую во дворцах обычно либо ломают, либо очень выгодно используют. Текриды старшей были сине-зелёными, с голубыми прожилками. А у младшей – текриды давали больше зелёного оттенка, с тонкими линиями салатового цвета.

И все они — королева, дочери, мужья, придворные в ближних водных ярусах — время от времени смотрели не только на арену.

На меня тоже.

Я стояла на сухой части ложи и очень остро чувствовала, что сегодня являюсь здесь не просто гостьей. Меня не спрятали. Не отвели в сторону. Не пощадили. Меня поместили туда, где весь двор мог наблюдать, как именно сухопутная чужачка смотрит на их силу, их зрелища, их порядок.