Дурак. Книга 1 (СИ) - "Tony Sart"

Вот-вот будет, за поворотом… Или за следующим.

— Знаешь, дядька, — мечтательно протянул Отер, когда они, поравнявшись, шли по дорожке, — выберемся и давай хоть на недельку осядем где. Зима скоро, сам знаешь, в морозную пору втройне тяжелее путь, да и опаснее. И главное, без волшбы, а?

Мужик согласно кивнул, заглядевшись на синеву и…

Мир моргнул.

Над головами путников нависало низкое серое осеннее небо. Налетевший разом стылый ветер мигом забрался под одежды и начал там по-хозяйски шурудить. После жаркого дня стало сразу зябко до дрожи.

— Вышли, значит, — стуча зубами, пробормотал Отер и вгляделся в прореху между голыми деревьями.

Там, шагах в ста, начинался широкий тракт.

* * *

Поле луговых цветов колыхалось под ласковыми касаниями ветерка. Невидимый озорник нежно раскачивал синеватые и розовые венчики, звеня от удовольствия. В дубраве неподалеку голосили соловьи, а в горах, еле различимых отсюда, что-то утробно грохотало.

— Кажется, Свала прознала про нашу забаву, — с напускной ленцой сказал пегий медведь. Он вальяжно развалился прямо в высокой траве, съехав с большой поваленной сосны, на которой, уперев локти в колени, восседал здоровяк Сыч.

— Это да, — холодно буркнул он в ответ, и оба умолкли, любуясь плавными переливами поля.

— Лихой парень, — вдруг как бы невзначай бросил Сыч.

— Ты тоже заметил? — эхом отозвался Вран.

И оба переглянулись, ощущая, как где-то внутри поднимается одно и то же забытое чувство.

Тревога.

Лист Ведающих: Калбей

Облик.

Мало кто встречал этих странных небыльников, а те, кому все же довелось, рассказывают такие небылицы, что и не верит никто. Так, говорят, будто выглядит калбей, как голова, сплошь покрытая шерстью, с гигантскими ушами. Висят на них, словно серьги, цепи длинные с кистенями шипастыми на концах. Вместо носа у той башки пятак, как у хряка, и жабья пасть. И что вся морда этой жути сплошь покрыта узорами непонятными, будто запечатали его наговорами древними. Лишь две кривые ноги торчат из той башки, а больше ничего и нет. И впрямь трудно в такое диво поверить.

Обиталище.

Ничего не известно о том, где таится калбей, откуда является. Видят его то там, то здесь, да только все больше брешут.

Норов.

Жестоко сражается калбей, ловко орудуя своими ушами с кистенями, особо прыток он да ловок, однако ж никто с уверенностью не может сказать, злой ли этот небыльник или добрый. Будто себе на уме.

Вняти.

Давно нет никаких вестей, заслуживающих веры, что объявлялась где-то эта тварь. Да и кроме как в рукописях ведунов описаний и не встретить более. Все чаще ходят слухи, что эта нечисть всего лишь вымысел сказителей, охочих до красивых баек.

Борение.

Неведомо, есть ли супротив калбея какое средство, но если доведется тебе встретиться с ним, то помни заветы предков — огонь и булат самый лучший укорот, коль небыльник злонравен. В ином же случае язык тебе даден не только, чтобы у колодца балакать. Помни это!

Лист Ведающих: Пущевик

Облик.

Видом эта жуткая лесная нечисть похожа на громадный пень или корягу, так перекрученную и изломанную, будто выжимали ее. Кора его черна, а сучья да ветки остры и длинны, чтобы ухватить свою жертву, да утащить в страшное дупло, что зияет на его спине. Коль угодил туда несчастный путник, то тут ему и конец — сомкнется нутро, навеки поглотит беднягу.

Обиталище.

Обитают пущевики в глухих чащах и непролазных дебрях. Там они и поджидают заплутавших в лесу. Прикидываются они деревом мертвым, ждут недвижно, чтобы подпустить поближе жертву.

Норов.

Зол неимоверно пущевик, норов имеет такой лютый, что даже леший, хозяин всех владений лесных, и тот не связывается с этим небыльником. Там, где вырастает он, чахнет земля, словно изгоняет он саму природу вокруг.

Вняти.

Особо лют пущевик зимой, когда вся остальная лесная нечисть впадает в спячку. Тогда-то ему и раздолье, потому как не спасет странника ни попутник, ни аука, ни берегини. Стылым веет от него и летом, а потому помнить следует, что коль чуется в пути даже в жаркий день холодок, то свернуть лучше, обойти то место.

Борение.

Трудно, очень трудно одолеть пущевика, потому как, где вырос он, там и становится духом гиблой чащи, духом места. Проворны и быстры его ветви, коварны его корни и хищно дупло, однако ж огня он, как и любой лешак, боится крепко.

[38] Хабал — грубиян, хам.

5. Глагол 1

Глагол I

Боль…

Боль, оставленная в прошлом, от которой я избавился, казалось, целую вечность назад, вернулась. Разом, нахлынула нестерпимой волной, словно силилась рассчитаться за все время своего отсутствия. Встречай, друже, давно не виделись!

Все мое тело горело и в то же время содрогалось от холода, рвалось на части и пронзалось тучей невидимых игл. Я кричал, плакал, но никто не слышал моих стенаний — на этом пути я был один.

Но больше всего страданий приносили не муки вновь научившегося чувствовать тела, нет. Меня терзало понимание, что…

Память.

Память вдруг из стройного ряда событий превратилась в пучок сухого сена, нещадно перемалывалась сотнями и сотнями цепов. Обрывки, зерна, пыль летели в разные стороны, а сама сердцевина оборачивалась неразборчивым месивом, смешивающимся с землей.

Я был везде сразу и нигде одновременно. Шел по лесистым тропам, плыл по бурным темным рекам, карабкался по заснеженным крутым склонам. Я сидел в каждой корчме, что раскорячились в каждом остроге этого проклятого мира, неприметным гостем в углу наблюдая за шумной безликой толпой. Во мне кипела гордость первого успеха и разочарование первой оплошности и совсем не трогали слезы маленькой девочки, которую я когда-то звал дочерью. Я помнил жажду власти, зависть, страх смерти и первый манящий зов Пагубы. Я был гневом и ненавистью, хитростью и коварством. Я был злом!

Я — был.

И в этом хороводе остатков воспоминаний, в жутком месиве чужих слов и своих мыслей, я углядел, кинулся вперед сквозь боль, прижал к себе еле тлеющий огарок самого заветного уголька прошлого.

Момента моего величия!

Стоя там, в метели, на краю снежного обрыва, готовый сделать последний, самый важный шаг, я понимал — это оно! Вот тот миг, когда все то, ради чего я жил свою жизнь и отнимал чужие, свершится. Моя награда.

И бездна раскрыла мне свои объятия, а время потеряло всякий смысл, но…

Какой короткой оказалась уготованная мне вечность, какой хрупкой дарованная мне великая власть. Не успел я поудобнее развалиться на вечном троне, приняв в себя десятки, сотни прошлых хозяев Буяна, губы мои еще чувствовали благодатный поцелуй белой невесты, а ныне моей суженой, как…

Я сидел на куске камня, замершего прямо у широкой дороги, и в голове моей в дикой чехарде безумия скакали воспоминания и боль. Кажется, я рыдал и даже не замечал этого. Слезы текли по лицу, обжигая кожу.

Слезы?

Не в силах поверить в это, я дрожащей рукой тронул щеку и долго, разом забыв про все, смотрел на влажную прозрачную каплю, что замерла на кончике грязного пальца.

— Этого не может быть! — прошептал я, едва сумев разомкнуть запекшиеся губы.

— Может! — ответили из-за спины.

Я попытался резко обернуться, но тело слушалось плохо, а потому все, что я смог сделать, это просто завалиться с камня в стылую, но липкую еще грязь. Копошась в черной слизи, я рыскал глазами по сторонам, мотал головой, однако ж вокруг не было ни единой души. Никто не стоял на дороге, в обе стороны уходившей далеко в темный хвойник, не прятался за камнем, не таился в жидких редких кустах у обочины.