Дурак. Книга 2 (СИ) - "Tony Sart"

И вот когда уже лес погрузился почти в непроглядную тьму, а молодец готов был просто упасть, бирюк радостно присвистнул и ткнул пальцем куда-то вперед. Отромунд проследил за указующим перстом спутника и долго всматривался в сизые заросли, пока не разобрал чернеющий силуэт. Только теперь он с облегчением выдохнул и заспешил туда. И откуда силы взялись.

В сотне шагов от них возвышалась на кривых высоких пнях мертвецкая домовина.

Добрый знак для каждого путника.

По-разному люди хоронят усопших после того, как упокоят мертвецов. Велика Русь Сказочная, всякие обычаи да обряды заведены. Где-то сносят почивших родичей на погосты, предают земле. Кто-то отдает тела огню, следуя давним традициям. Бывает, что сплавляют покойников по реке, будто венок поминальный отправляя их в последний путь. Говорят даже, что на севере знатных людей хоронят в ладье роскошной, вместе со всем нажитым зарывая ее целиком в курган громадный аль сжигая лодку посреди озер, но всегда и везде нет-нет да и выстраивает кто-то для родных домовины. Обычно в глухих местах. Говорил тятя как-то маленькому Отеру, что пошло сие еще с тех далеких времен, когда не все покойники норовили вернуться, а потому срубали те избушки в чащах, чтобы и живые лишний раз не тревожили мертвеца, и тот почем зря не спешил в деревню возвертаться. Да так повелось, что стали домовинки пристанищем временным путникам заплутавшим аль охотникам притомившимся. Усопшему-то не в тягость, а в его «хоромах» и от непогоды схорониться можно, и от зверя дикого. Тут же главное только с почтением зайти, как в гости к хозяину, уважить добрым словом, может какие вести сказать, что в мире делается-творится, да гостинчик оставить. И мертвецу, и тому, кто после тебя сюда заберется. А что места мало в домовинке, так в тесноте, да не в обиде, как говорится. До утра прикорнуть сгодится.

Вот именно об этом и толковал без умолку взбудораженный скорым отдыхом Отер. Припомнил он и обычаи старые, и времена былые, и даже то, что когда-то были Яги-проводницы, что ведогони людские в Лес провожали. И баяли люди, что жили эти самые душеводительницы в Пограничье, полосе меж миром живых и мертвых, в домовинах. Громадных, что твоя изба! И что не было в них ни окон, ни дверей… хотя и в обычных-то домовинах не было ничего такого, окромя лючка в полу аль дверцы. Оно и понятно, зачем мертвяку подобное, разве что…

Дядька лишь сокрушенно вздыхал под трескотню парня и явно мечтал, чтобы спутник его уже угомонился и забылся сном.

Мертвецкая изба оказалась не маленькой. Не пристанище Яги, конечно, но войти в нее согнувшись вполне можно было. Возвышалась она на четырех сосновых пнях. Высоких, в рост человека, а потому путникам пришлось изрядно попотеть, чтобы добраться до боковой дверки, но вскоре оба все же вскарабкались на порожек. Отер с силой дернул рассохшуюся заслонку, поклонился, прижал руку к груди, прошептал добрую напуточку-гостевичку и, согнувшись чуть ли не в пояс, пробрался внутрь. Дядька последовал его примеру, и оба они оказались в затхлом мраке, оставив за спиной ночь.

Бирюк собрался было уже чиркнуть огнивом дабы осмотреться (не хватало еще непочтительно усесться на мертвеца), как из черноты вдруг раздался усталый женский голос:

— Дверь прикрой, комарья напустишь!

Отер не удержался, охнул, но быстро взял себя в руки. Все же покойники, что хотят напасть, беседу не заводят. Да и вообще не говорят. Хотя, если взять Марью-богатыршу…

Пока юноша пребывал в раздумьях, дядька осторожно прикрыл за собой дверь. Теперь вокруг воцарилась совершенно непроглядная тьма. В спертом стоячем воздухе, впитавшем в себя тленный запах мертвеца, слышно было, как сопит дядька и хрипло дышит молодец. И еще кто-то.

Дышит.

Значит, живой.

Юноша обругал себя за излишнюю мнительность. Вот уже надумал себе всякого. Хотя и не мудрено, ведь сколько случилось с ними невиданного, впору за каждой кочкой поджидать если не Змея Горыныча, то хотя бы Соловья Разбойника. А тут… небось какая охотница тоже решила скоротать ночку в безопасности да тепле. Вот и встретились под одной крышей, случается.

Неловкая тишина затянулась. Отер продолжал стоять где-то посреди домовины, согнувшись, упираясь затылком в свод крыши, и чувствовал себя совершенным дурнем. Видимо, дядька разделял его мысли, потому как старый охотник попытался было сунуться вперед, но в потемках что-то задел, громыхнул и замер.

— Вы покойничку-то тут не покрушите все, люди! — вновь раздался звонкий голосок из мрака. — Вломились, так хоть ведите себя чинно!

— Гой еси! Величать меня Отромундом, что из… — начал Отер, смирив в себе раздражение. Ишь, хозяйка нашлась. — Ты бы того, лучинку что ли зажгла, красна девица. А то так и копьецом можно ненароком глазик выколоть.

— Можно и глазик, — легко согласился голос, но все же добавил мягче, — ладно уж. Все забываю, что вам свет нужен.

Юноша не успел толком поразмыслить над услышанным, когда в темноте брызнули рыжие искры. Раз, другой и занялась в углу воткнутая в верстачок лучинка, явно припасенная какими-то прошлыми забродами. Трепещущий желтый свет залил домовину, дал разглядеть нехитрое убранство покойницкой.

Внутри последнее пристанище казалось сильно меньше, чем снаружи. В длину не более двух саженей да локтей пять в поперечнике. Все убранство представляло из себя лишь грубо отесанные бревна и пару таких же неструганных скамей, на одной из которых возлежал сам хозяин домовины, старик. Поселился он здесь явно давно, может даже еще до раскола. Темная, почти черная сухая кожа обтянула угловатый скелет, и видно было даже под грубой поминальной холстиной, исчерканной яжьими наговорами, что внутри покойника все давно уж истлело. Только клочковатая борода как-то по-живому, задорно, торчала вверх, топорщилась над запрокинутой головой. На второй же лавке, как раз подле лучины, сидела девица. Отер прищурился от огонька и стал разглядывать ее. Была она не статной, даже какой-то мужиковатой, но не в телесах, и можно было б назвать ее хрупкой, если бы не широкие крепкие плечи, ладно сбитое по-ратному тело и хмурый тяжелый взгляд васильковых глаз. Смотрелся он дважды чудно на милом курносом да конопатом личике в обрамлении светлых, как у северян, волос, заплетенных в тугую, по пояс, косу. Казалось, будто достались девчушке взаймы чужие очи кого-то грубого, сурового. На вид было незнакомке не более шестнадцати годков, однако вместо привычного девичьего сарафана облачена она была в походную рубаху, плотные портки и крепкие на вид сапожки. Поверх же имелась весьма добротная кольчужка до колен, подпоясанная наборным поясом, в лямках которого покоились весьма грозные топорики. На охотницу девка совсем не походила, и больше ей бы подошла роль ратницы, однако ж, где такое видано, чтобы князья на военную службу баб брали, разве что…

Взгляд молодца упал на небольшую железную бляху, притороченную на плече девицы, на которой искусно был вытравлен черненый кулак. И сомнения юноши окончательно развеялись.

— Варяжка! — только и выдохнул Отер.

Про племена неистовых дев-воительниц, считавших себя прямыми наследницами богатырей, ходило немало слухов да домыслов, порой совсем уж диковинных, однако ж за последние годы никто толком и не встречал их. Кто-то даже считал, что все они пропали неведомо куда сразу после раскола, но любой малец отчего-то знал, что приметным знаком варяжек был воздетый черненый кулак.

Отер припомнил, как в детстве соседские девчушки играли в воительниц, углем рисуя на сорочках и рубахах кривые кулаки, за что щедро вознаграждались от мамок да нянек хворостинами, и невольно улыбнулся. Он неуклюже поклонился (тяжело это было сделать, и так стоя скрученным в три погибели) и уселся на другом конце лавки. Девица все это время пристально следила за юношей без тени благожелательности. Словно это к ней в жилье вломился он на ночь глядя.

Помолчали чуть.

Отер, понимая, что тоскливо будет коротать до заревья время в тягучей тишине, как бы невзначай бросил: