– О, я так признательна вам, ваше высочество!
– Издеваешься? – подозрительно спросил он.
– Ни в коем случае! – с жаром возразила я. – Как бы я посмела! Ни за что! Премного вам благодарна, ваше высочество!
– Учти, я трачу на тебя свою мазь, чтобы твоя мордочка окончательно не треснула, – любезно объяснил он. – Слишком уж она круглая.
Я начала наносить лекарство на щеку, стараясь пропустить его мерзкие слова мимо ушей. Что бы ни говорил Руперт, мазь была качественной и в любом случае работала – я прямо чувствовала, как начинает затягиваться моя ранка. Довольная результатом, я протянула Руперту наполовину пустую баночку.
– Предлагаешь мне пользоваться тем, куда сама лазила пальцами? – брезгливо спросил он.
– У меня чистые пальцы! – в свою очередь возмутилась я, до глубины души задетая его сомнением в моей чистоплотности.
Как и положено порядочной бельфернийской аристократке, я принимала ванну два раза в день. А учитывая, кто из нас двоих любил валяться на земле посреди дня, то еще неизвестно, чьи пальцы тут более грязные!
Руперт в ответ на мое возмущение закатил глаза:
– Чистые они у тебя, как же. Оставь себе, я сказала!
Ну и пожалуйста, решила я. Мазь дорогая и хорошая, отлично, что она мне досталась! Кивнув, я решительно спрятала баночку в карман. На мгновение я даже ощутила соблазн продать остаток мази и выручить за нее деньги, но потом решила: ну уж нет! Отдам Луану или растрачу на себя! Буду вести шикарную жизнь!
Определившись с судьбой дефицитной мази, я вновь взглянула на Руперта. Тот уже сидел на земле, пытаясь спихнуть с себя енота, с комфортом устроившегося у него на животе. Енот возмущенно ворчал на Руперта и цеплялся за его платье, словно дитя за передник любимой матери. Поразительно! Мы с Тори подкармливали эту тварь, вычесывали и даже строили ей убежище в глубине парка, а Руперт, в сущности, сделал для этого зверька не так уж много. И все-таки именно ему енот дарил свое расположение и одному лишь Руперту умел ухмыляться своей зубастой маленькой пастью.
Меня вообще изумляло, что животные, оказывается, умеют улыбаться. Енот, по крайней мере, точно умел: когда он радовался, уголки его рта загибались кверху, очень напоминая человеческую улыбку. Еще он мог потешно морщить свой черный носик и потирать друг об друга лапки в таких же черных перчатках, выглядя точь-в-точь как маленький гангстер. Енот-гангстер! Енот в законе! Черные лапки, не менее черная душа, к тому же пованивает. Гнусная тварь!
Руперт тем временем бесстрастно почесывал его за ушами, кажется вполне довольный его амбре. Енот удовлетворенно урчал в ответ.
– Этот зверек, похоже, и впрямь очень любит ваше высочество, – сказала я, наблюдая эту картину.
– Так он ведь мой, – убежденно сказал Руперт. Было очевидно, как сильно ему нравится, что енот ласков только с ним и ни с кем больше. Во всем огромном Красном дворце Руперт любил одну лишь Тори, а второе место в его сердце занял даже не человек, а пахучий лесной зверек.
«Интересно, – подумалось мне, – стану ли я ему милее, если начну вести себя как енот? Буду так же коварно потирать передние лапки… то есть руки… научусь радостно скалиться…»
Я встретилась с круглыми, будто обведенными черной полумаской глазами енота, всерьез раздумывая, не брать ли с него пример. «Как только тебе удалось, братец, стать любимцем этого капризного типа?» – мысленно обратилась я к нему, но енот ничего не ответил и лишь продолжал настороженно таращиться на меня своими смешными глазками.
– Кстати, – начал Руперт, – а где Тори?
– У нее прихватило живот, – ответила я.
Руперт, похоже, органически не выносил отсутствия Тори. Вот и сейчас, едва стоило ей уйти, как он уже заволновался, не находя ее на привычном месте. Мне стало не по себе. Вообще-то я была точно такой же его фрейлиной, как Тори, но меня он так глазами не искал! Это уже попахивало фаворитизмом.
– Ваше высочество, похоже, и впрямь очень любит Тори, – осторожно сказала я.
Руперт недоуменно поднял брови, а потом нахмурился.
– Не особо, – сухо сказал он.
Ну да, конечно! Зачем же тогда держать ее при себе круглыми сутками, если она ему не нравится?
А может, Руперт просто стеснялся своих чувств к Тори? Несмотря на то что последнее время он заметно вырос, внешне он все еще выглядел совсем юным. А ведь ему было почти четырнадцать! Луан, помнится, начал дурить как раз в этом возрасте.
Юность, тревожное и сладкое время! Подросток неожиданно для себя может влюбиться и в зрелую женщину, и в девочку младше на пару лет. И пусть я не видела между Тори и Рупертом любовной искры, все же между ними определенно что-то было. Тем более что я, будучи не слишком проницательна в любовных делах, могла попросту не заметить начала их романа. В конце концов, мне вообще трудно представить Руперта испытывающим какие бы то ни было человеческие чувства, тем более любовь.
Я с размаху села на траву рядом с Рупертом, гадая, ответит ли он мне сейчас честно, и упрямо повторила, искоса глядя на него:
– Но ведь она вам нравится.
Он тоже опустился на землю. Енот висел у него на плечах, будто горжетка. Прислонясь спиной к дереву, Руперт уселся, согнув колени и широко расставив ноги. Локоть одной руки он упер в колено, а подбородок положил на руку. В такой позе он повернулся ко мне и спросил:
– С чего ты взяла?
Он сидел сейчас совершенно по-мальчишечьи. Я закатила глаза:
– Ваше высочество, еще чуть-чуть, и я увижу, что там у вас под юбкой!
– Ну, хочешь – так посмотри, – осклабился он.
Гневно фыркнув, я яростно помотала головой. Вот еще! Да я бы никому не стала смотреть под юбку, даже если бы мне заплатили!
Однако поза, в которой сидел Руперт, и впрямь была неподобающей. Не знаю почему – может, то были уроки мадам Крисси? – она меня ужасно раздражала.
– Приличной девушке не следует так расставлять ноги, – сказала я. – Это против этикета.
– Сидеть на грязной земле тоже против этикета, – заметил Руперт.
Туше. Здесь мне крыть было нечем, и потому я вернулась к изначальной теме беседы.
– Ваше высочество так заботится о Тори, – заявила я.
Руперт фыркнул:
– Мало ли о чем я забочусь. Это еще не значит, что я это «что-то» люблю.
– А разве не наоборот? – возразила я. – Когда любишь что-то… или кого-то… то о нем хочется заботиться.
Руперт выдержал паузу, прежде чем ответить, и поджал губы, очевидно размышляя. Взгляд его посерьезнел. Проблема была лишь в том, что крайне трудно выглядеть серьезным, когда у тебя с плеч свисает енот.
– Не всегда мы заботимся о том, что любим, – наконец произнес он.
– Всегда, – возразила я. – Конечно же всегда!
Он цепко взглянул на меня:
– Ты, значит, такая? Только над тем и трясешься, что любишь?
– Да, – сказала я, не понимая вопроса. – Как и большинство людей.
Мне было неясно, к чему он клонит. Что сложного в стремлении заботиться о любимых? Если любишь – то заботишься, а если заботишься – так, небось, и любишь.
– Значит, я не такая, как большинство, – резко сказал он.
– Вы хотите сказать, что не заботитесь о том, что вам дорого? – удивилась я.
Я чувствовала, что мы говорим о чем-то важном, что поможет мне понять его, и напряглась в ожидании ответа.
Руперт разомкнул губы и медленно произнес:
– Я… забочусь только о том, что действительно мне принадлежит.
«Принадлежит»! Он уже не первый раз говорил нечто подобное. Руперт, похоже, делил все вещи мира на те, что ему принадлежали, и на те, что не принадлежали, будто это были непересекающиеся множества.
Он договорил:
– А если это уже мое, то нет разницы, люблю я это или нет.
Теперь я, кажется, поняла его. Нравится, не нравится – если это твое, ты за него в ответе, вот и все.
Отцепив от себя енота, Руперт посадил его на землю и поднялся, похоже, собираясь возвращаться во дворец. Я тоже встала с земли – и неожиданно для себя шагнула к нему ближе.
