Дикие Чащи (СИ) - Молотов Виктор

И я думаю не откладывать это в долгий ящик. На днях обязательно посещу Саратов. Новые идеи по улучшению санатория мне явно не помешают.

Кроме того, в начале августа решился, наконец, вопрос с моим самым проблемным пациентом. Сергей Викентьевич Северский всё же дождался суда. Титула старика лишили. Но в Сибирь не погнали: Северский едва дышал, и отправлять тяжелобольного в ссылку не решился даже блюститель Стужев.

Поэтому мы поступили хитрее. Я поручился за него. Но не из жалости. Мёртвый Северский был мне ни к чему, а живой мог принести большую пользу.

Титул отошёл туда, куда и должен был. Виктор, которого отец всё-таки признал законным наследником перед всем собранием, добровольно стал главой рода. Теперь старик и шагу ступить не может, пока сын не позволит. И первым же делом Виктор поставил отца смотреть за хвалынской землёй. А всё потому, что охотник не захотел покидать мои земли. Да и не мог из-за данной клятвы.

Сейчас он вместе с Павлом ненадолго отъехал в Хвалынск, но скоро должен вернуться.

Помимо Виктора и Павла меня временно покинул и Архип. Ещё в начале месяца я отправил его с десятком людей на Тумалинские земли разгребать оставленную живодёром разруху, сносить особняк, ставить тот самый фельдшерский пункт. Архип когда-то работал на Тумалина и знал там каждый угол, так что лучшего распорядителя для такой работы было не сыскать.

Домой я въехал к полудню. Степан принял у меня коня, а от крыльца уже шёл навстречу Павел Демьянович.

— Всеволод Сергеевич… — начал он и тут же осёкся. Я понял, что разговор будет не из лёгких. — Я к вам с делом… Не со своим. И, признаться, не по своей воле: Лиза мне голову оторвёт, если узнает, что я к вам пошёл.

— Садитесь, Павел Демьянович, — я кивнул на скамью у крыльца. — И по порядку.

Он отложил свою трость и аккуратно присел рядом со мной.

— Дочь у меня гордая, вы знаете. Втемяшила себе, что вы человек занятой, что у вас лес да стройка да разъезды, и дёргать вас по лекарской части — последнее дело. Сама хочет управиться. А управиться не выходит. Уже несколько дней не ладится. Она вся извелась, ночей не спит. Вот я и не стерпел.

— Что за беда-то?

— Двое больных никак не выздоравливают. Оба лёгочные. И оба… проблемные чересчур. Мы не знаем, что с ними делать.

— Поясните.

— Поступили они порознь, и лечили, заметьте, мы их порознь. И поначалу им обоим становилось лучше. Мы всё делали по старым схемам. Вода из вашего источника, отвары — всё как положено. А пару дней назад всё пошло в обратном направлении, причём у обоих! Один тает на глазах. Кашляет кровью, сохнет, силы из него уходят. Такое ощущение, будто кто-то их вычерпывает.

Он замолчал, дал мне время переварить сказанное.

— Продолжай, — велел я. — Что со вторым?

— Другой, наоборот, пухнет. Лицо у него одутловатое, дышит тяжело, да и грудь полна. А что в груди — не поймём. Даже линзы не помогают определить. Не берёт их больше наше лечение. Ни того, ни другого. Лиза уж и состав меняла, и дозу. Делается только хуже. Она думает, что ошиблась где-то в отварах. Господин Дубровский, я всю жизнь лекарем работал. И чую, что здесь особый случай, понимаете? Тут что-то, чего моя наука не знает. Может, это по вашей части, Всеволод Сергеевич? Магия ваша хитрая, вдруг разберётся!

Интересно получается… Двое больных, болезнь одна, а симптомы прямо противоположные. Я, конечно, не медик, но всё равно понимаю — ситуация странная.

Лиза не ошибается в дозах. За всё время работы я ни разу не видел, чтобы она промахнулась в составе. Стало быть, Павел Демьяныч прав, дело не в отварах.

— Как их зовут? — спросил я.

— Зорин Ефим Кондратьевич, это который пухнет. И молодой Оленский, Анатолий. Этот, наоборот, тает…

Оленский. Я едва не выругался вслух.

Фамилию эту я ждал давно и встретить хотел при иных обстоятельствах. Пётр Андреевич Оленский, артефактор из Петербурга, тот самый, что собрал когда-то дестабилизатор для Северского, а после сдал проходимца мне. За услугу я остался ему должен, и долг был простой. Принять и вылечить человека, которого он пришлёт.

Вот и прислал. Племянника. Я ведь несколько дней назад сам лично проверял его состояние — никаких проблем не было. Но разумеется, проблемы всё равно меня настигли.

Если племянник Оленского помрёт у меня в санатории, я не просто нарушу данную клятву. От такого и репутация лечебницы пострадает.

Двойная беда. Нельзя этого допустить.

— Идёмте, — я поднялся. — Только уговор, Павел Демьянович. Лизе про ваш донос я ни словом. Сделаем так, будто я сам заглянул проведать больных. А разбираться будем вместе с ней.

Старик посмотрел на меня с благодарностью и кивнул.

Лизу я нашёл в коридоре между палатами. Увидев меня, она выпрямилась и поджала губы. Догадалась, очевидно, что отец не утерпел.

— Я не звала, — сказала она вместо приветствия.

— Знаю. Сам зашёл. Соскучился по запаху твоих отваров, — я говорил ровно, не давая ей зацепиться. — Покажи больных, раз уж я тут.

Она глядела на меня секунду, прикидывая, спорить или нет. Спорить не стала, слишком извелась за неделю.

— Идём, — буркнула она. — Только учти, я не сдаюсь. Я бы и сама…

— Знаю, что сама. Потому и разбираться будем вдвоём.

Это её немного отпустило.

Первым она привела меня к молодому Оленскому. Анатолий лежал у окна. И вид у него был похуже, чем у трупа. Парню лет двадцать пять, но на вид все сорок. Щёки впали, под глазами легли тени, кожа отдаёт жёлтым. Он попытался привстать, увидев меня, но закашлялся, и на платке, который он прижал ко рту, осталась тёмная крапина.

— Не вставайте, — сказал я и сел рядом. — Я Всеволод Сергеевич Дубровский. На случай, если вы меня забыли. Дядя ваш просил за вами приглядеть. Расскажите-ка, чем вы захворали ещё в Петербурге. С чего всё началось?

Говорить ему было трудно, голос сипел. Слова приходилось выдавливать с придыханием.

— С мастерской всё началось, барон, — прошептал он. — Я при дяде работал подмастерьем. С артефактами возился, а дело это тонкое. Сплавы там хитрые, с ними труда немало. Дядя меня к печам поставил, за расплавом следить. Он-то в перчатках да со специальной защитой работал. А я по глупости даже не задумывался об этом. Без оберега трудился. Два года у печи проторчал, а на третий начал кашлять. Сперва по утрам, потом и днём. Лекаря питерские руками развели. Сказали, что лёгкие посажены из-за гнилого климата. И велели езжать на юга. Вот дядя и отправил меня к вам.

Теперь всё ясно. В лёгких у парня сидела не простая копоть. Магический сплав, плавленный с присадками. Видимо, он за счёт своих свойств оставляет след, который ни один лекарь даже с линзой не разглядит.

Но это не объясняет, почему ему вдруг стало хуже.

Я положил ладонь парню на грудь и потянулся чутьём вглубь.

То, что я там нашёл, мне не понравилось. След в лёгких никуда не делся. Отвары и целебная вода немного уменьшили зону поражения. Но этими улучшениями можно пренебречь.

Болезнь продолжает развиваться.

— Лиза, ты ему дозу не урезала? — спросил я.

— Прибавила, — отрезала она. — Вдвое. Толку ноль. Только хуже становится.

Второго больного держали через стенку, в соседней палате. Ефим Кондратьевич Зорин оказался полной противоположностью парню. Грузный мужчина лет пятидесяти, дворянин по выправке, но руки у него были не барские. Ладони широкие, в старых ожогах и рубцах. Лицо его заплыло, веки распухли, дышал он шумно, с присвистом.

— Барон, — прохрипел он и попытался кивнуть. — Простите, не встаю. Раздуло меня, чёрта старого.

— Лежите, Ефим Кондратьевич. Расскажите о себе. Вижу, что вы — дворянин, а руки рабочие. Где обжигались?

— У своих же печей, барон! — усмехнулся он. — Завод у меня свой был. Чугун лили, потом за магические сплавы взялись, казне поставляли. Я не из тех господ, что в конторе сидят да с бумагами трясутся. Сам у домны стоял, с рабочими наравне. Оно как-то вернее! Вот и достоялся. Лёгкие прокоптил, а как печь у нас однажды рванула… — он приподнял руку в ожогах, — … меня тогда крепко приложило. С той поры здоровье и посыпалось.