Таверна на прокачку 8 (СИ) - Ковальчук Олег Валентинович

Встал купец сбоку, плечом к плечу, чтобы не смотреть в глаза. Я искоса взглянул на Георгия, а он тягостно вздохнул.

— Хорошо, что вы с Вероникой дружите, — сказал он наконец. — Правда, хорошо. Я рад, что ей тут есть с кем словом перемолвиться.

Я молчал и мешал уху. Вот нутром чую, сейчас будет «но». И Георгий не заставил себя ждать.

— Но дальше дружбы пусть не заходит. И чтобы вас пореже вдвоём видели. Мало ли что болтать станут. Ей ведь… — он чуть запнулся. — И так не вспомнить как она раньше жила. А лишние толки ей ни к чему.

Я едва не рассмеялся. Это было так неожиданно.

Я снял котёл с огня, поставил на край, вытер руки.

— Георгий, вот поверь, об этом переживать не следует. У нас с Верой исключительно товарищеские отношения, — сказал я доброжелательно. Видел ведь, как сложно было ему решиться на этот разговор. — Мы с Верой друг друга поддерживаем, и всё. Никакого тайного умысла в моих делах нет.

— А в лес вдвоём зачем ходили? — спросил он.

— Так грустно ей стало, вот и показал ей, какие у нас тут места. Просто погуляли и всё.

Естественно, рассказывать подробности я не собирался. А то переживающего отца еще удар хватит.

Георгий облегчённо вздохнул:

— Вот и славно.

— Не переживайте. Уверен, Вера вам то же самое сказала.

Георгий вдруг напрягся. Брови сдвинулись, а лицо на миг стало совсем хмурым.

— Мои отношения с дочерью — это моё дело, — сказал он, развернулся и направился на выход из таверны.

Я кивнул. Это и правда было не моё дело. Ну, почти. Он ведь не знает некоторых нюансов, что приключились с его дочерью. А нас с ней теперь кое-что объединяет.

Одно только подумал: «Кажется, с Верой он не говорил, и вряд ли об этом заговорит».

А у Глафиры дома шла своя война.

Сыч лежал на лавке у окна, обмотанный по грудь, бледный и до крайности несчастный. Лежать ему было велено строго, и с этим приговором он смириться не мог никак.

— Глаша.

— Лежи.

— Да я уж полежал. Хватит. Вон, полка так и не прибита. Руки-то у меня целые.

— Полка! — Глафира упёрла кулаки в бока. — Раненый он, видите ли, а сам к полке рвётся. Лежи, вояка. Дверь вон тоже покосилась, да я с тебя пока не спрашиваю, болезного.

— Глафиронька, помилуй.

— Ничего-ничего. Отлежишься, там и спрошу за всё разом. И так спрашивать буду, что взвоешь. И выть будешь, пока всё не поправишь.

Сыч горестно вздохнул и завозился.

— Иди лучше я тебя обниму, — предложил он, — да поцелую.

Глафира подошла, наклонилась было, но тут же отшатнулась, замахав ладонью перед носом.

— Фу! Ты в бане-то когда был последний раз? От тебя медведем несёт.

— Так ведь и держал медведя, — не без гордости напомнил Сыч.

— Оно и чувствуется.

— Ну так затопи баньку.

— Не велено, — отрезала она. — Тебе покуда париться нельзя, рана разойдётся. Елена сказала: обтирать и всё.

— Тогда терпи медвежий дух, — Сыч протянул к ней руку. — И иди сюда. Обниму.

И Глафира, поворчав для порядку, подошла.

Выхаживала она его по-своему, через дело и через брань. Поила с ложки, потому что сесть он мог только с чужой помощью, трижды в день меняла повязки с таким сосредоточенным лицом, что Сыч боялся лишний раз дышать, варила ему отдельно, жидкое и несолёное, как Елена велела. А вот Елену не подпускала, чтобы пореже она Сычу глаза мозолила. Вот выйдет замуж за Павла, тогда пускай и приходит. А пока в девках, ни-ни.

Но всё равно, хоть и ворчала Глафира, но всё любя. Запал Сыч ей в сердце, и жизни теперь без него не представляла. Об одном пеклась, что же он так поздно нашёлся. Не видел он, как хороша была Глафира молодухой. Но хоть сейчас появился в её жизни. И можно быть счастливой, что есть на кого ворчать. Не то что Марта… Ей-то ворчать не на кого.

Вот Глафира и улыбалась тайком, в промежутках между бранью.

— Медведя он держал, — хмурилась она.

— Ну да! Вот так его душил.

— А он тебя на сук…

— Это да… — покивал Сыч.

— А всё Анатолий этот ваш.

— Не, Глаш, ты на Толика не серчай.

— Да если б не он…

Тут раздался стук в дверь.

— Кого еще принесло на ночь?..

— Так вечер же еще, Глашенька. Лучше поди, да погляди, кто там пришёл.

На пороге стоял улыбающийся Анатолий.

— У-у-у, только помянешь, а вот и он, — фыркнула ворчливая женщина.

Анатолий даже крякнул от такого приёма, а улыбка сползла с его лица.

— Чего пришёл-то, окаянный?

— Да я это, награду Сычу принёс, от Георгия.

— От Георгия?

— Ага. Вот, — он показал мешочек, весело звякнувший монетами.

— Ну так заходи скорей, чего стоишь-то? Может, тебе чаю налить, али щей разогреть? Заходи скорее, мил человек.

— Да я так, мимо проходил, — поспешил ретироваться Анатолий. — Вот, в общем, — он хотел было отдать мешочек Глафире, но хорошенько подумав, решил всё же вручить его лично в руки Сычу.

Теперь Глафира глядела на него, как на лучшего друга, хотя минуту назад встречала, как врага.

«И откуда такие перемены? Женщин не понять», — думал Анатолий. А потом повернул в сторону постоялого двора Дарьи.

Павел весь день крутился на стройке и к вечеру был выжат, как лимон.

Он сидел на штабеле брёвен, вытянув ноги и привалившись спиной к сложенной древесине, когда к нему подошёл Сидор. Постоял рядом, не без иронии оглядел товарища, крякнул, а потом сел рядом.

— Ты чего это, говорят, с Ленкой теперь живёшь? — подмигнул он.

— Ну, как сказать, — Павел улыбнулся. — Постелила она мне. У двери.

— У двери?

— Ага. Да я к утру уже отполз поближе к центру комнаты, да к Лене… Ну, в смысле, подальше от сквозняка. От порога-то дует, а я и так с руками, не хватало ещё простыть. А там…

— А ты хитёр, — одобрительно протянул Сидор.

— А то ж.

Тут от тропы показалась Елена с маленьким узелком в руках. Шла она быстро, сердито поджав губы, но узелок несла бережно. Заметив Павла, сразу направилась к нему.

— Ох, работничек. И чего тебе в доме не сидится. Что здесь, что там без дела, — покачала она головой. — Вот, — протянула она, разворачивая тряпицу. — Поешь.

— Да нас Макс кормит, — заметил Сидор.

— То Макс, — возразил Павел с набитым ртом. — А у Елены в десять раз вкуснее.

Елена лишь закатила глаза, но ей было приятно.

— Руки давай, погляжу, как заживают.

Она осмотрела пальцы, повязки, лубки, потом влила ему в рот из тёмного пузырька какое-то зелье. Павел проглотил, прислушался и удивлённо поднял брови:

— Слушай, а оно что, вкуснее стало что ли? Обычно же горчит.

— Ягод добавила, — буркнула она. — Чтоб ты не жаловался, что невкусно, — и уже строже добавила: — Только не переусердствуй тут мне. Руки беречь. Увижу, что опять что тяжёлое поднимал…

— Руками я даже гвозди не ношу, — заверил Павел.

— Смотри у меня.

Она подхватила узелок и ушла.

Павел смотрел ей вслед, красный до самых ушей и счастливый до неприличия.

— Везёт же, — вздохнул Сидор. — Мы тут годами вокруг неё кругами ходили, а ты объявился, и уже на полу у неё спишь. Ну молодец, чего говорить.

— А всего-то и надо было, что одну руку о траву ядовитую обжечь, а вторую сломать, — хмыкнул Павел. — Не нашли вы ключик к её сердцу, вот что.

Подошедший Илья слышал последние слова и подмигнул:

— Слышь, Павел. А третью руку сломаешь, так она, глядишь, за тебя замуж пойдёт.

Павел задумался всерьёз, пожевал травинку и выдал:

— Думаю, и так пойдет. Дайте только время.

Георгий решил, что ужинать они будут у Дарьи. К чему идти через всю деревню, если на постоялом дворе еда та же. Вера конечно же рвалась в таверну, но решила послушать новообретённого отца. Ей хотелось узнать его получше, хоть это и давалось непросто. Всё же, она давно не девочка.

— Значится, наедайтесь поплотнее, — объявил Георгий, — Завтра с обозом и тронемся, я уже с Климом и Прохором договорился. Поедем, как с княжеским сопровождением. Им к границе, а нам первое время по пути, дальше свернём. Всяко, с охраной спокойнее.