Невеста не из того теста (СИ) - Мордвинцева Екатерина

Потом настал черёд самой Ясмины. Её природная магия, этот жалкий, едва тлеющий огонёк, всё равно раздражал. Он был ей не нужен. Он делал её заметной. Матушка нашла в наших фамильных архивах один древний, запретный ритуал. Это было гениально. Мы не просто подавили её дар. Мы сковали его по рукам и ногам, превратили саму её душу в пустышку, в магического калеку. Смотреть, как она пытается вызвать искру и не может, было слаще любого десерта.

А потом появился ОН. Рихард де Сайфорд. И с ним этот дурацкий, животный инстинкт драконов — искать свою «истинную пару». И он он изволил жениться на ней, даже ни разу не видя. На этой пустоте! На этой никчёмной твари! Этого мы допустить не могли. Мы пошли дальше. Мы не просто украли её магию. Мы украли саму её суть, её предназначение. Матушка провела самый сложный ритуал в своей жизни. Мы вплели нити самой чёрной, самой гнусной магии, какую только смогли найти, в тот старый, дурацкий медальон её покойной матери. Мы взяли её «аромат», её судьбу, и пересадили его на меня. Сделали моим. Я стала его «истинной парой». И это было божественно! Видеть, как он смотрит на меня с тем самым, обещанным судьбой блеском в глазах, в то время как она, настоящий источник, стояла рядом, серая и невидимая.

И всё было идеально! Пока эта гнида не полезла в тот проклятый лес! К Вельде! Этой старой, полусгнившей карге, которая, должно быть, почуяла на медальоне следы нашей работы! Она сняла часть печатей! Выпустила на волю тот самый, первозданный яд, который мы так тщательно запечатали! И теперь Рихард чувствует. Чувствует НАС ОБЕИХ! Он сбит с толку, он в ярости, но он уже на краю пропасти, за которой скрыта правда.

Этого нельзя допустить. Я не позволю. Я не позволю ей отобрать у меня то, что я заслужила. То, что мы с матерью так искусно у неё украли. Она всегда была первой. Рождённая первой. Любимая первой. Даже мёртвая, её мать была святой в глазах отца. Нет!. Теперь всё моё. И я убью её, прежде чем она посмеет к этому прикоснуться.

Я остановилась в глубокой тени арочной ниши, оперлась лбом о холодный камень, пытаясь загнать обратно дикий вихрь ненависти, рвущийся наружу. Нужно было думать. Холодно. Расчётливо. Так, как учила мать.

И тогда я увидела его. Каэлана Локвуда. Он стоял, как мрачный идол, впиваясь взглядом в спину удаляющейся Ясмины. И в его глазах... О, в его глазах горел такой чистый, неразбавленный яд ненависти, что это было прекраснее любой поэмы. Он был идеальным орудием. Грязным, острым и готовым поразить.

План созрел в моей голове мгновенно, отполированный годами наблюдений, интриг и наслаждения чужими страданиями. Он был элегантен в своей жестокости. Ясмина должна была уничтожить себя сама. А я лишь помогу ей сделать последний, роковой шаг.

Я выпрямилась. Глубокий вдох. Выдох. Я смахнула со лба воображаемую прядь, хотя каждая волосинка лежала идеально. На моё лицо легла маска — маска юной, невинной девы, потрясённой и напуганной происходящим. Я сделала несколько лёгких, воздушных шажков, словно балерина, выходящая на сцену.

— Мистер Локвуд, — начала я, и мой голосок, дрожащий и слабый, был верхом актёрского мастерства. — Прошу прощения за беспокойство... Я просто не могу молчать. Я видела, что только что произошло. Это кошмар.

Он медленно обернулся. Его взгляд, полный подозрительности, скользнул по мне. Но ненависть, которую он испытывал к моей сестре, была сильнее любой осторожности.

— Что вам нужно, мисс Гейтервус? — его голос прозвучал хрипло. — Пришли посмеяться?

— О, нет! Ни в коем случае! — я прижала руку к груди, изображая шок. — Я вижу вашу боль. Вашу злость. И я понимаю её, как никто другой. То, что она с вами сделала –– это чудовищно. Но то, что она творит сейчас... — я понизила голос до доверительного шёпота, полного мнимого ужаса, — Это выходит за все рамки. Она играет с силами, которые не должна была трогать. Она ходила к лесной ведьме, вы ведь знаете. И я уверена, она принесла оттуда не только «противоядие».

Я посмотрела на него широко раскрытыми, «честными» глазами, в которых плескался искусно сфабрикованный страх.

— Она что-то задумала. Что-то ужасное. Я видела её глаза. В них нет ничего человеческого. Только тьма. Она ненавидит всех. Вас. Меня. И ректора. Особенно ректора. Я думаю... Я боюсь, что она хочет его погубить. Не физически, нет. Она умнее. Она хочет разрушить его разум, его волю, подчинить его себе с помощью той самой чёрной магии, которую она принесла из леса. Если мы не остановим её, он погибнет. А академия, всё, что здесь есть, превратится в прах.

Я видела, как мои слова, словно отравленные стрелы, впиваются в него. Его собственная жажда мести находила в моих фантазиях благодатную почву. Я рисовала ему картину всеобщей угрозы, где он был бы не просто мстителем, а спасителем.

— Что вы предлагаете? — спросил он, и в его голосе прозвучала та самая, желанная готовность.

— Её нужно обезвредить, — прошептала я, оглядываясь с притворным страхом, будто опасаясь, что нас подслушают. — Но сделать это нужно так, чтобы спасти ректора и академию. Чтобы он сам, своими глазами, увидел ту тварь, в которую она превратилась. Она опасна. Нестабильна. Её магия вышла из-под контроля. Нужно спровоцировать её. На людях. Заставить её показать своё истинное лицо. Показать ту тьму, что она в себе носит. А я позабочусь о том, чтобы ректор стал свидетелем этого зрелища. И тогда — я сладостно улыбнулась, и в этой улыбке не было ничего, кроме льда, — её собственная, дикая, неконтролируемая сила станет её палачом. Рихард сам изгонит её. Как опасную, безумную ведьму. Навсегда.

Каэлан смотрел на меня, и в его глазах шла борьба. Но злоба и желание растоптать Ясмину были сильнее голоса разума.

— А что я получу за это? — выдохнул он. — Помимо удовольствия видеть, как её вышвыривают?

— Помимо моей вечной благодарности? — я склонила голову набок, изображая задумчивость. — Я уверена, что после того, как эта угроза будет устранена, я смогу повлиять на ректора. Он будет в неоплатном долгу перед тем, кто помог раскрыть заговор и спас его рассудок. Ваше дело об отчислении пересмотрят. Вы не просто останетесь — вы станете героем. А героям многое прощается.

Ложь лилась с моих губ, сладкая и густая, как сироп. Мне было плевать на его жалкое будущее. Как только Ясмина будет уничтожена, этот грубый, неудачливый болван мне будет не нужен. Его можно будет выбросить на свалку истории, как использованный инструмент. Возможно, даже обвинить в соучастии, чтобы замять все концы.

Он медленно, как бы нехотя, кивнул.

— Хорошо. Я в деле.

— Прекрасно, — прошептала я, и в душе моей запел торжествующий хор демонов. — Ждите моего сигнала. Будьте готовы.

Я развернулась и поплыла прочь от него, по коридору. Каблуки отбивали чёткий, победный ритм о каменные плиты. Всё было в моих руках. Эта жалкая, глупая Ясмина, со своей внезапно проснувшейся силой, сама, по своей воле, шла на эшафот. А этот тупой, злобный Каэлан станет тем топором, что я направлю ей прямо в шею.

Осталось лишь выбрать подходящий момент. Устроить всё так, чтобы Рихард подошёл в самый драматичный момент. Чтобы он увидел, как его «истинная пара» в припадке безумной ярости, насыщенной чёрной магией, крушит всё вокруг, угрожая всем, кто посмеет к ней приблизиться. И тогда он содрогнётся от отвращения. Он возненавидит её. Он вычеркнет её из своей жизни. И он будет МОИМ. Окончательно. Безраздельно.

А Ясмина... Ясмина исчезнет. Её сломят, опозорят и выбросят за стены Айстервида, как мусор. И на этот раз маме не придётся пачкать свои изящные руки. Её маленькая, любящая дочка справится со всем сама. И получит от этого ни с чем не сравнимое наслаждение.

***

Рихард де Сайфорд

Глухой, окончательный стук захлопнувшейся дубовой двери прозвучал в звенящей тишине кабинета, словно тяжёлая крышка гроба, захлопывающаяся над остатками моего спокойствия. Я остался один в просторной, внезапно ставшей чужой и враждебной комнате. Воздух, ещё мгновение назад густой от криков, шёпота и взвинченных нервов, застыл, тяжёлый и недвижимый, словно его можно было резать ножом. Я медленно опустился в своё массивное кресло, и только теперь заметил, как дрожат мои пальцы, сжимающие резные ручки из чёрного дерева. Дрожь была не от гнева — тот уже выгорел, оставив после себя горький пепел. Это была дрожь чего-то более глубокого, более примитивного, животного смятения, сотрясавшего самые основы моего существа.