Пустой I. Часть 1 (СИ) - Скабер Артемий

— Айна… дочка… хватит… — Марта шагнула от стены. Пальцы потянулись к дочери, но дрожали так сильно, что не смогли удержать. Айна дёрнула плечом и отшатнулась.

Я опустил руки. Смотрел на неё снизу вверх, с пола, и впервые не знал, что сказать. Не потому что нечего. Потому что любое слово было бы враньём. Я не умел утешать, никогда этому не учился.

— Мне жаль, — сказал тихо. — Твоего отца.

— Жаль? — её голос треснул. — Жаль⁈ Ты тоже полез ночью! — она ткнула в меня пальцем, будто я был виноват уже тем, что дышу. — Ты тоже решил, что умнее.

Она судорожно втянула воздух, будто подавилась. Что-то щёлкнуло в горле, и она на мгновение зажала рот ладонью, как будто её сейчас вырвет.

— Ты живой. Ты сидишь здесь. Ты… — голос сорвался, и она не смогла договорить. — А он… нет.

Пауза.

— Почему папа умер?.. Почему не ты?

Она развернулась, встала посреди комнаты, обхватила себя руками и закачалась, как маятник.

— Ненавижу… — выдохнула. — За каждый кусок мяса нужно рисковать жизнью! За каждую ложку платить телом.

— Дочка… мы справимся… — голос Марты звучал так, будто она сама себе не верила. Слова пустые, привычные, сказанные, потому что надо что-то сказать.

— Отца нет! — Айна ударила ладонью по стене, глина посыпалась мелкой крошкой. — Остались только мы! Если бы он погиб на правильной охоте, нас бы кормила деревня. Так было всегда: семья охотника получает долю!

Я сидел и слушал.

— А он погиб ночью… Как вор! Ушёл без приказа, с группой таких же, как и он. — Её голос сорвался на шёпот.

— Он хотел добыть для тебя мяса, дочка… — ответила ей мать. — Чтобы ты стала сильнее.

— И где оно⁈ Где это мясо? Где сила?

Марта не ответила. Стояла, прижав ладонь к горлу, и молчала. Слёзы текли по щекам, стекали по подбородку, капали на рубаху. Она их не вытирала. Молчание матери заполнило комнату.

— Ты травница… — Айна повернулась к ней. — А я? Кем мне стать? Как теперь быть?..

Не договорила. Сама испугалась того, что шло следом за этим вопросом. Отвернулась резко, прошла через комнату, упала на кровать родителей и зарылась лицом в одеяло. Плечи затряслись, звук глухой, задавленный тканью. Одеяло сбилось.

Марта всё так же стояла посреди комнаты с опущенными руками. Не двигалась, не говорила. В её глазах было то, что я знал. Когда ты понимаешь, что мир стал другим. А ты ещё стоишь в старом и не знаешь, куда шагнуть.

Она дёрнулась, будто вспомнила. Подошла к стене и поправила связку трав. Пальцы запутались в бечёвке, и она слишком сильно дёрнула. Сухие стебли посыпались на пол, она замерла с этой бечёвкой в руках. Потом наклонилась собрать их и остановилась на полпути.

Тряхнула головой и пошла к углу. Достала тряпки, маленький горшок с мазью. Крышка глиняная, края обмотаны тканью. Опустилась рядом со мной на колени. Руки тряслись, но она макала пальцы в мазь и накладывала на мои раны привычными движениями.

Когда она прикоснулась к рёбрам, я стиснул зубы и выдохнул через нос. Пальцы Марты прошлись по бедру, нащупали место, где сидела игла. Ткань штанов вокруг потемнела от крови, присохла к коже. Она осторожно отлепила её.

— Зачем ты рискнул? — спросила тихо, не поднимая глаз. Голос ровный, но пальцы выдавали, они соскальзывали с раны, и ей приходилось начинать заново. — Ты мог умереть…

Я смотрел на её макушку. Волосы седые у корней, хотя ей нет и сорока. Пальцы мазали рану, а слёзы капали на мою штанину.

— Я и так каждый день умирал. Просто тихо.

Её пальцы замерли на моём бедре. Одну пульсацию не двигалась, потом продолжила мазать.

— Силар… — Марта сглотнула. — Он… он не был… — голос пропал. Она вдохнула снова. — Тарим… урезал норму. А Айна… зерно…

Она махнула рукой, как будто пыталась отогнать эти слова.

— Он хотел… — прошептала она. — Я сказала ему…

— Не надо, — оборвал её. — Я не судья.

Помолчал и добавил:

— Каждый сам выбирает свой путь.

Марта криво улыбнулась. Мне показалось, что она почему-то хотела мне объяснить его мотив. Или себе. Будто это что-то меняло.

Женщина добралась до предплечья. Размотала тряпку, которой я обернул руку ещё в руинах. Увидела след от иглы: припухший, с тёмными краями, кожа вокруг синяя, будто ушиб.

— Он тебя ранил… — она осеклась, посмотрела на меня. Впервые за всё время подняла глаза. — И ты его притащил? С ядом в теле?

Поморщился и кивнул. Объяснять про месяцы уколов не стал. Марта смазала рану, обернула чистой тряпкой. и затянула. Она останавливалась и смотрела в стену, потом возвращалась к моей руке. Работала на памяти тела, а мыслями была не здесь.

Шорох за спиной. Айна встала с кровати. Я повернул голову и увидел другое лицо. Не то, что было несколько десятков пульсаций назад. Глаза сухие, красные, но без слёз. Губы сжаты в линию, скулы резче. Плечи шире, чем мне казалось, грудь поднимается ровнее. Она стала старше за эти минуты, будто кровать родителей что-то забрала, а взамен положила тяжесть, которую не сбросишь.

Я знал этот взгляд. У меня был такой же, когда понял, что родители не вернутся. Когда прекращаешь ждать.

— Тарим специально отправил тебя к нам, — сказала она.

Я кивнул.

— Теперь, чтобы нам выжить… я должна… — замолчала. Слова, которые шли следом, пугали её саму. Она не знала, чем закончить фразу, потому что любой конец означал, что детство кончилось.

— Дочка, я справлюсь… — Марта поднялась, потянулась к ней.

— Завтра пойду с тобой за травами, — отрезала Айна. Голос не дрогнул.

Марта открыла рот, но не возразила. Кивнула медленно, как будто соглашалась не с дочерью, а с тем, что стояло за её словами.

Хочешь жить — работай. Она делала то, что и я два года назад. Выбирала между «лежать и плакать» и «встать и идти». Третьего в нашей деревне не дают.

Марта подошла к столу, где стоял горшок, и на секунду задержалась, словно решая. Зачерпнула что-то и через мгновение поставила передо мной миску. Похлёбка мутная, густая, с чем-то разваренным на дне. Ещё дала лепёшку, тёплую, с трещинами на корке.

Руки потянулись сами. Схватил лепёшку, откусил, давясь сухим тестом. Горячая похлёбка ошпарила пальцы, я перехватил миску, поднёс к губам. Обожгло нёбо, язык, горло. Не остановился. Глотнул ещё, и ещё. Тепло ударило в живот и начало медленно расходиться по телу.

Лепёшку размочил в похлёбке, запихивал куски в рот и давился, потому что желудок требовал быстрее, чем горло успевало.

Айна смотрела не на меня, а на миску. На то, как я глотаю. Её губы дёрнулись. Она сжала пальцами край платья и резко отвернулась.

Зерно откликнулось сразу. Пульсация, которая скребла изнутри, стала ровнее, тише. Мышцы перестали ныть, по ногам пошло тепло. Зерно перестало жрать меня и принялось за еду.

— Спасибо, — сказал, когда миска опустела. Поставил на пол.

Веки налились тяжестью. Стена за спиной стала мягче. Тело расслабилось, зерно замедлилось. Голова упала на грудь. Я успел подумать, что нужно лечь нормально, но темнота забрала всё.

Рука тряхнула за плечо. Я дёрнулся, метнулся к поясу, где обычно нож — пусто.

— Тихо, — голос Марты.

Проморгался. Свет из окна яркий, дневной. Два солнца перевалили через зенит. Проспал до полудня. Тело тяжёлое, но иначе, чем утром. Мышцы ныли тупо, бедро гудело, но зерно билось ровно, сытое, спокойное.

Встал, опираясь о стену. Колени хрустнули, левая нога затекла. Покачнулся, переступил, разгоняя кровь. Голова кружилась, но терпимо.

— Пора, — сказала Марта.

Повернулся. Дверь открыта, а на пороге Золтан. Лицо красное, челюсть сжата, палка за поясом. Глаза смотрели так, будто я украл что-то. Одёрнул рубаху. Шагнул к двери. Айна у стены проводила взглядом, но не сказала ни слова.

Свет резанул по глазам, я прикрылся ладонью. Площадь. Туши иглоспина нет, уже убрали. На камнях — бурое пятно, присыпанное пылью.

Золтан стоял в трёх шагах, пальцы барабанили по палке на поясе.