Пустой I. Часть 1 (СИ) - Скабер Артемий

— Собрание решило… — медленно произнёс он. — Что ты станешь охотником.

Пауза. Он втянул воздух через сжатые зубы.

— Ты доказал пользу и право.

Я выпрямился. Спина, плечи, подбородок. Впервые за два года стоял перед ним и смотрел ему в глаза, не пряча взгляд. Губы дёрнулись, и я позволил им.

При виде моей улыбки его ноздри раздулись.

— Старейшина пытался тебя защитить, — повысил голос, чтобы слышали те, кто стоял за углом дома. — Говорил, что ты слаб и мал. Что тебе рано. Но ты сам решил, что достоин.

Он шагнул ближе, наклонился. Дыхание кислое, тяжёлое.

— Когда тебя будет ждать зверь в темноте… вспомни об этом. Хоть какая-то от тебя польза будет. Выкормыш воров.

Я не отступил и не опустил глаза.

— За языком следи.

Три слова, ровным голосом, без злости. Золтан дёрнулся. Лицо побагровело ещё сильнее, жилы на шее вздулись. Рука схватила палку, выдернула из-за пояса. Кончик замер на уровне моего лица.

— Да я тебя…

Я шагнул вперёд, к палке. Он не ожидал и качнулся назад, но палку не опустил.

— Давай, — сказал. — Ударь. При них.

Мотнул головой в сторону дома Тарима. Дверь открыта, из неё выходили охотники.

— Покажи, что не уважаешь тех, кто кормит деревню. Побей охотника… И на охоту пойдёшь уже ты.

Золтан зыркнул на дверь. Охотники проходили мимо: двое, трое, ещё один за ними. Остановились и посмотрели на нас. Гул стих. Палка задрожала в руке Золтана, костяшки побелели от хватки. Вот она граница. Не моя ступень и не его палка, а люди за его спиной. Охотники. Те, кто кормит деревню.

Он может ударить меня, но тогда ударит их. Их порядок. Их власть. Две пульсации. Три. Палка медленно опустилась.

— Всю посуду из моего дома, что забрал… Вернёшь, — сказал я. — Сегодня же. И дрова… Чтобы мне принесли.

Его рот открылся, закрылся. Охотники уже рядом, молчат, но их присутствие давило тяжелее слов.

— Неблагодарный! — выплюнул Золтан. — Посмотрим, сколько проживёшь, грязный шалх!

Я развернулся и пошёл. Не быстро и не медленно. Ровно, как ходят те, кому некуда спешить и не от кого бежать.

Деревня была всё той же — те же дома, стены, пыль. Но люди смотрели иначе. Женщина у колодца подняла голову, увидела меня и быстро отвела взгляд. Не от брезгливости, а от неловкости. Мужик с охапкой травы посторонился, давая пройти. Двое мальчишек у стены таращились, один толкнул другого локтем и прошептал что-то.

Никто не плюнул. Никто не бросил «выродок» вслед. Ненавидеть не перестали, я видел это в сжатых губах, в быстрых взглядах исподлобья, в том, как женщины убирали детей с дороги. Но теперь делали это молча.

Я держал спину ровно. Смотрел в глаза каждому, кто поднимал свои, но большинство не осмеливались.

Пусть ненавидят как хотят, но больше не имеют права делать это вслух. Охотника нельзя оскорбить безнаказанно. Охотник кормит деревню. Даже если ему тринадцать лет и он сын «воров». Два с половиной года я ходил по этой улице, опустив голову. Теперь пусть они опускают.

Дом встретил сыростью и тишиной. Закрыл дверь, задвинул засов. Постоял. Полумрак. Знакомые трещины на стенах.

— Мама… папа… — произнёс я тихо. Голос хриплый, чужой. — У меня получилось.

Тишина. Только ветер за стеной и далёкие голоса. Я сел на кровать и просто дышал. Воздух входил и выходил, и с каждым разом что-то отпускало внутри. Просидел так долго, ни о чём не думая. А когда понял, что хватит. Встал.

Стук в дверь. Открыл. На пороге сопливый мальчишка с облупленным носом и безымянный мужик, из тех, кто никогда не смотрел мне в лицо.

— Золтан прислал, — буркнул мужик, глядя мимо.

У стены ведро. Связка дров, перетянутая верёвкой. На дровах — две ложки, две миски и горшок.

Я узнавал каждую вещь. Горшок тёмный, с трещиной на боку, которую отец замазал глиной. Мать варила в нём кашу по утрам. Мисок было три, теперь две: третью, видно, разбили или оставили себе.

В груди поднялось возмущение. Не из-за миски, а потому что они до сих пор считают, что могут брать моё и решать. А вот и деревянные ложки, отец вырезал их сам. Я помнил, как он сидел у двери вечером и строгал, а мать смеялась, что одна ложка кривая. Отец тогда нахмурился и сказал, что кривая не значит плохая. Мать засмеялась ещё громче.

Забрал все вещи. Мужик ушёл, не прощаясь, мальчишка оглянулся и побежал следом.

Закрыл дверь. Поставил ведро у стены. Развязал верёвку на дровах, они рассыпались по полу с глухим стуком. Расставил миски на полке, повесил горшок на крюк у печи. Ложки положил рядом.

Это было моё. Украденное и теперь возвращённое. Провёл пальцем по кривой ложке. Дерево — гладкое, отполированное ладонями. Мать этой ложкой черпала из горшка и разливала по трём мискам. Отцу побольше, мне — среднюю, себе — меньше.

Дрова влажные и тяжёлые. Кора потемнела от сырости. Сложил их в печь, подсунул под низ сухую траву, какую нашёл в углу. Высек искру двумя камнями. Пламя лизнуло траву и сразу уткнулось в мокрые поленья. Сырое дерево не горело, лишь шипело. Дым пошёл густым валом, и огонь… начал садиться.

На секунду мне показалось, что сейчас всё потухнет. И будет как раньше: холод, сырость, тьма. Я выдернул два самых мокрых полена. Подложил траву, снова высек искру. Ещё одну. Поймал. Разгорелся маленький, злой и упрямый огонь.

Дом сопротивлялся, словно не хотел, чтобы было как раньше. Печь не тянула. Дым забивал комнату, ел глаза, царапал горло. Пришлось открыть дверь, чтобы выпустить. Стоял в проёме и ждал, пока вытечет наружу. Сырое дерево трещало, шипело, плевалось искрами, но огонь держался. Медленно, упрямо.

Закрыл, когда тяга наладилась. Тепло пошло от камней, сначала слабое, едва заметное, потом сильнее. Подставил ладони и держал, пока не стало горячо. Впервые за несколько лет в моём доме горит огонь. Запах сырого дерева и едкого дыма, но мне было плевать. Мой дом. Моя печь. Не подачка, не милость, а то, что я заработал.

Сел на кровать, спиной к стене, лицом к огню. Тело болело, но по-другому, не от голода и пустоты, а от ран и усталости. Честная боль.

Прикрыл глаза и думал. Тарим сдался не потому, что хотел. Ему нужно, чтобы я ходил в руины. Вирг сказал: глубже, дольше. Раньше приманка, теперь то же самое, но с правом голоса. Охотник, который лезет в самые опасные места, потому что некуда деваться. Поводок не исчез, просто стал длиннее и тоньше.

Открыл глаза. Огонь потрескивал, бросая рыжие блики на стены. Тени прыгали по трещинам. Я смотрел на них и ждал. Кто-то придёт. Обязательно.

Шаги у двери. Тяжёлые, размеренные. Не Золтан, тот шаркает и торопится. Не Эир, у того шаг шире и легче. Эти другие: ровные, экономные, будто каждый стоил ровно столько усилий, сколько нужно, и ни каплей больше.

Стук. Один раз, коротко.

Открыл.

Гость на пороге был сухой, как вяленое мясо. Скулы острые, кожа обтянула лицо так, что каждая жилка на виске видна. Глаза тёмные и узкие, они смотрели без выражения. На поясе нож в потёртых ножнах и что-то ещё, короткое, тяжёлое, обмотанное кожей.

Рун.

Я знал это лицо. Видел среди охотников, но помнил не глазами, а словами. Отец говорил о нём редко, но когда говорил, голос менялся. Становился ровнее и суше, будто подбирал слова, которые не покажут того, что внутри. «Рун хороший следопыт», сказал он однажды. И замолчал. Я тогда ждал продолжения, а его не было.

Потом, когда родители исчезли, я слышал другое. Обрывки, шёпот, слова, которые говорят, когда думают, что десятилетний ребёнок не слушает. Рун считал, что отец командовал группой неправильно. Рисковал без нужды, тащил за собой, лез в места, где другие бы обошли. Говорил, что однажды утащит всех на тот свет. Когда родители пропали, Рун не сказал «я же говорил». Но все в деревне услышали это в его молчании.

Теперь он стоял на моём пороге. Рун окинул взглядом комнату. Печь, дрова, посуду. Задержался на огне, на дыме, который ещё сочился из-под крышки. Охотник провёл большим пальцем по костяшке, будто стирал невидимую грязь. Потом поправил ремень ножен.