Системный Кузнец XV (СИ) - Мечников Ярослав

— Нам пора, — сказал я, оглянувшись в сторону улицы. — Из-за этой остановки мы можем явиться позже назначенного, и вина будет моя. Я пытался пройти мимо, только ноги всё равно сами повернули к тому навесу.

Торн молча кивнул, приняв сказанное без возражений. Эйра подняла на меня взгляд, губы её дрогнули, словно она хотела заговорить, затем снова опустила глаза. Я усмехнулся, поправил кошель под рубахой и направился к выходу с площади, поскольку времени на долгие разговоры у нас уже в самом деле оставалось мало, а Мариус Костолом произвёл впечатление человека, который назначает срок единожды и считает услышанное обязательным к исполнению.

Спутники двинулись следом. Ульф шёл сразу за мной, всё ещё улыбаясь и время от времени поднимал ладонь к голове, страхуя Пыха на крутых поворотах. Алекс пристроился рядом, придерживая короб, Торн замыкал шествие вместе с Эйрой. Первые несколько улиц мы прошли почти молча, и в этой тишине ощущалась неловкость, исходившая главным образом от Эйры. Торн тоже о чём-то размышлял, судя по тяжёлому взгляду, устремлённому под ноги, хотя его молчание было привычным и редко требовало объяснений.

Эйра, думается, проживала случившееся иначе. Я чувствовал, как она снова прокручивает собственные слова о возможной вине Крепина и вспоминает толпу, готовую растоптать старика под крики человека с поддельным мечом. Вероятно, ей хотелось попросить прощения или признаться в том, что она слишком быстро поверила крикуну, но привычка держать чувства при себе всякий раз останавливала её прежде первого слова. Мне подобные извинения были ни к чему. Решение вмешаться принадлежало мне, а спутники имели полное право оценивать чужую ссору по-своему, тем более что наша задержка могла обернуться неприятностями в Доме Сильных, и отвечать за последствия предстояло именно мне.

А все таки польза от случившегося уже успела проявиться. Крепин оказался старым цеховым мастером с действующим клеймом и сорокалетним именем в Медном Ряду, а его обещание поручиться за меня открывало дверь, существования которой я ещё несколько минут назад даже не подозревал. Второго человека старик тоже обещал найти. За несколько задержанных мгновений мы получили больше, чем можно было рассчитывать получить за простую помощь, и от этой мысли внутри становилось спокойно.

Порой путь отвечал на поступок удивительно быстро. Я почувствовал желание остановиться возле чужого навеса, подошёл к старику и сделал то, что считал правильным, после чего мир почти сразу вложил мне в руки поручительство, способное сберечь месяцы хождения по цеховым кабинетам. Можно было назвать случившееся откликом Ци, которая пронизывает людей вместе с их намерениями и незримо связывает одно дело с другим. Можно было признать в нём обычную случайность, родившуюся из удачного стечения обстоятельств. Ответа всё равно никто не даст, и именно эта неизвестность делала жизнь особенно живой, потому что следующий удар молота всегда раскрывал в заготовке то, чего мастер ещё мгновение назад увидеть не мог.

Мы вышли с площади на улицу, ведущую под уклон. Здесь поток сделался свободнее, навесы остались позади, а вместо ремесленных лавок вдоль мостовой потянулись дома с узкими входами и дощечками учреждений над дверями. Я мысленно восстановил объяснения Бертольда: сперва перекрёсток с водокачкой, затем поворот вдоль стены, после которого должна встретиться лавка медника со слепым нищим. Квартальный повторял путь дважды, заставил меня пересказать его и остался доволен, поэтому заблудиться казалось почти невозможным.

Через несколько минут мы дошли до водокачки, сложенной из тёмного камня и накрытой медной крышей, позеленевшей по краям. Возле неё стояла очередь с кувшинами, двое водоносов ругались из-за места, а служка в синей накидке медленно вращал тяжёлый ворот, поднимая из глубины окованный бочонок. Я свернул влево, повёл всех вдоль стены и вскоре обнаружил, что улица раздваивается возле дома с арочным проходом, о котором Бертольд ничего не говорил.

Я остановился и оглядел оба направления. Один проулок уходил вниз, где между крышами блестела вода Аргенты, второй поднимался к тесной площади, заставленной повозками. Лавки медника нигде не было видно, слепой нищий с деревянной чашкой тоже отсутствовал, а стена, вдоль которой мы шли, внезапно заканчивалась воротами чужого двора.

— Кажется, этот поворот квартальный описал особенно ясно, — заметил цинично Алекс.

— Именно поэтому мы стоим здесь и размышляем, — ответил я, всматриваясь в вывески. — Хорошее объяснение должно оставлять человеку пространство для собственного открытия.

Алекс тихо фыркнул и поднял руку.

— Вон знак медника.

И правда, на углу верхнего проулка висела тёмная медная тарелка, почти слившаяся с тенью от навеса. Под ней виднелась лавка, а возле стены сидел старик с бельмами на глазах и держал на коленях деревянную чашку, он тоже так сильно слился с местностью, что его было практически не разглядеть. Я несколько мгновений смотрел на него, затем перевёл взгляд на Алекса.

— Ага. Точно. Бертольд говорил про слепого нищего.

— Удивительная память, — пробормотал иронично Алекс.

— Главное, что она включается в нужный момент.

Мы свернули к лавке. Нищий чуть повернул голову вслед нашим шагам и встряхнул чашку, где звякнули несколько медяков. Ульф сразу полез за пазуху, долго шарил там огромными пальцами, нашёл монету и осторожно опустил её в чашку. Старик пожелал ему долгой дороги под добрым небом, и великан догнал нас совершенно довольный, сообщив Пыху, что теперь дорога обязательно будет хорошей. Зверёк трескуче пискнул, соглашаясь с выводом.

Чем дальше мы шли вдоль стены, тем тише становилось вокруг. Ремесленный гул остался позади, звон металла больше не долетал сюда, а прохожие встречались редко и двигались с деловым выражением людей, привыкших носить бумаги от одного стола к другому. Дома тоже переменились. Их фасады состояли из крупных серых блоков, окна начинались выше человеческого роста, двери обивали железными полосами, и вся улица словно старалась заранее объяснить посетителю, что внутри его ждут дела, требующие покорности.

На первом перекрёстке стояло приземистое здание с решётками. Возле двери скучали двое стражников в синих кафтанах, а из боковых ворот как раз выводили человека со связанными руками. Судя по вытертой надписи над входом, здесь находилась квартальная темница, где держали должников и нарушителей городского порядка до передачи судье. Чуть дальше возвышалась палата податей, которую выдавал каменный знак в форме весов над крыльцом. Люди входили туда с кошелями и выходили с лицами, словно внутри у них вырвали по зубу.

Я продолжал идти, сверяясь с приметами Бертольда, хотя улица постепенно начинала казаться местом, где все здания строил один и тот же мрачный мастер. Камень, железные двери и высокие окна повторялись от дома к дому, заставляя взгляд скользить по фасадам в поисках хоть одной отличительной черты. Дом Сильных должен был стоять на площади с каменной башней без окон, и спустя ещё несколько поворотов тесный проезд внезапно раскрылся.

Площадь оказалась небольшой и почти пустой. Каменная мостовая поднималась к дальнему краю, где стояло высокое здание, пристроенное к башне. Архитектура сразу привлекала взгляд. Основная часть дома имела два яруса, тяжёлый карниз проходил над входом, а башня уходила вверх на высоту соседних крыш и завершалась плоской площадкой с зубчатым ограждением. Окон в ней действительно не было. По гладкому камню тянулись узкие вертикальные желоба, сходившиеся над дверью в знак, похожий на человеческую фигуру с раскрытыми ладонями. В центре груди у каменного человека был вырезан круг, куда когда-то видимо вставляли что-то, и теперь там темнело пустое углубление.

— Вот он, — сказал я. — Дом Сильных.

Мы остановились у края площади. Спутники замерли за моей спиной, и городская суета словно отступила на несколько шагов. До меня ещё долетал скрип колёс с дальней улицы, однако здесь каждый звук становился глуше, будто камни здания впитывали его прежде, чем он успевал разойтись.