Янтарный господин (СИ) - Ахметова Елена

Они казались совсем свежими, будто только вчера Тоддрик учил меня кататься и беззаботно смеялся надо всеми моими попытками повалить его в сугроб.

Я засмотрелась на следы и до крови прикусила губу, но все-таки расплакалась, обхватив себя руками и сама не до конца понимая, из-за Тоддрика так расстроилась или из-за Иды.

Потому-то и не сразу расслышала приближающиеся шаги — а потом уже было поздно: потайном ходе знал не только янтарный господин. У лордов Горького Берега хватало поводов как следует изучить этот замок, а у нынешнего была ещё и весомая причина недолюбливать как Тоддрика, так и меня.

— Значит, он тебя наконец-то выставил, — с нескрываемым удовлетворением сказал лорд Беренгарий и, когда я попыталась вскочить и сбежать, схватил «брошенную любовницу» за волосы — так крепко, что у меня в глазах потемнело от боли.

Я почти повисла на собственной косе и вцепилась в запястья Беренгария, тщетно пытаясь уменьшить натяжение, но опоздала и с этим — заветная прядка оторвалась вместе с клоком настоящих волос, и я почувствовала, как меняется мое лицо.

— Ведьма! — тут же заорал лорд Беренгарий. — Вы были правы, это ведьма!

Кто еще был прав?!

Я распахнула глаза — и, конечно же, наткнулась взглядом на консистора Нидера. Священнослужитель с напускной печалью покачал головой, и двое гвардейцев за его спиной незамедлительно схватились за мечи.

Глава 10

Свет горел только в самом конце коридора — держатель для факела пристроили сразу над выходом на лестницу, чтобы не слепить тюремщиков, дежуривших этажом выше. Вниз они спускались редко, но из-за полного отсутствия окон я никак не могла определить, когда именно, и порой мне казалось, что про меня забыли.

Хотя стражей, предпочитавших дежурить наверху, я прекрасно понимала уже к вечеру первого дня. Этажом выше тоже не было окон и пахло гнилой сыростью, но там можно было выпрямиться в полный рост. Узникам такая роскошь не светила.

До нас и свет факела не очень-то доставал.

В темнице нас было всего двое: Вимон из Нижних Перекатов, ловец янтаря, рискнувший утаить часть добычи от Ордена, и я. Следовало отдать моему соседу должное: своей участи он страшился, как любой живой человек, но ни о чем не жалел и ни капли не раскаивался. Часть янтаря Вимон успел продать какому-то отчаянному контрабандисту, а на вырученные средства купил приданое младшей сестре — и вдобавок успел удачно выдать ее замуж, прежде чем попался. Продал бы остаток янтаря — так и обвинить его не вышло бы, но контрабандист взял ровно столько, сколько мог провезти незамеченным^ наотрез отказался от излишков, а тайком подбросить их к следующему улову у Вимона не получилось.

— Староста сдал, — удрученно признался Вимон в первый же день. — Разозлился, что я сестру не в его дом отдал, а в другую деревню, позажиточнее. Она, наверное, и не знает еще, что я тут... и хорошо.

Хотела бы я знать, доложил ли консистор Нидер Тоддрику, где я. С тех пор, как меня бросили в темницу, боязливо приковав цепями к стене, вниз не спускался ни тот, ни другой. О смене дня и ночи можно было судить разве что по тюремщикам. Не оставались же они на службе постоянно!

А вот еду и питье приносили так редко, что я уже с трудом поднимала свои оковы, чтобы добраться до скудных подачек. Рассудок я, кажется, сохраняла только благодаря Вимону, который точно так же изнемогал от неведения — и всячески старался отвлечься хоть на что-нибудь.

В темнице у него было не так много вариантов.

— Обычно приговор проворовавшимся ловцам выносят дня за два, — ворчал он.

Я многоопытно соглашалась: иногда и быстрее.

— Что их так задержало в этот раз? Дерево для виселицы растят?!

Или рубят — для костра. Деревья, конечно, промерзшие, да и неудобно заготавливать древесину в зимних плащах, но не переводить же на ведьм хорошие сухие дрова?..

У меня так пересыхало во рту, что я все чаще молчала.

Живот, как ни странно, вел себя вполне пристойно, несмотря на постоянное чувство голода. К нему мне было не привыкать, да и пока еще выручали сытые дни, проведенные под покровительством янтарного господина и инициативного Хью, чья щедрость и предусмотрительность шла на пользу не только Лире.

Куда больше мне досаждали головокружение и какая-то странная щиплющая боль в левой подмышке. Первое — потому что я ничего не могла с ним поделать, а вторая — потому что я никак не могла понять, чему там болеть.

Ответ пришел куда позже, чем хотелось бы. Зато — вместе с леди Сибиллой, которую я настолько не ожидала увидеть здесь, что долго не могла поверить своим глазам.

Но она откинула капюшон огромного, явно чужого плаща, и ее волосы блеснули каскадом чистого золота даже во мраке тюремного коридора. Сопровождающий на ее фоне совершенно терялся — даже тюремщик, спустившийся вместе с господами, и то привлекал больше внимания.

Вимон, до того заинтересованно возившийся у себя в камере, резко притих — даже если и не узнал сестру янтарного господина, то в благородном происхождении посетительницы не сомневался ни мгновения.

— Что ты здесь делаешь?.. — растерянно спросила я и подползла на четвереньках к решетке так близко, как только смогла: дальше не хватало длины цепей. — Что вы здесь делаете? — исправилась я.

Вместо ответа леди Сибилла отступила в сторону, позволив тюремщику подобострастно придвинуть какой-то чурбак, чтобы госпоже было удобно сидеть. Она благодарно кивнула и жестом отпустила его, но стражник все равно еще несколько раз оборачивался, проверяя, не нужно ли ей ещё что-нибудь, — пока не треснулся макушкой о низкий потолок и все-таки не убрался наверх.

Леди Сибилла невозмутимо отвернулась, и только тогда ее сопровождающий выудил из-под безразмерного плаща глиняный кувшинчик с запечатанным горлышком.

— Вот, это...

Молоко. Я сковырнула восковую пробку и, едва ли не захлебываясь от жадности, сделала несколько глотков.

— Осторожно, тебе может стать дурно с непривычки! — запоздало предупредила леди Сибилла.

— Уже стало, — призналась я, отодвинув от себя кувшинчик — во избежание искушения. Живот, впрочем, уже освоился и прекрасно понимал, что с едой расставаться никак нельзя — другой не будет! — а потому просто бурлил, но возвращать молоко не спешил. — Какой сегодня день?

— Ночь, — поправила меня леди Сибилла и недовольно нахмурила лоб. — Не думаешь же ты, что мой обожаемый брат отпустил бы меня в темницу средь бела дня?

— Да он бы и ночью... — пробормотала я и поспешно заткнулась: молоко все-таки передумало, и у меня подкатило к горлу, но такой роскоши, как рвота, я себе тоже позволить не могла.

Сибилла истолковала заминку по-своему и нервно сцепила пальцы.

— Он был жесток с тобой? Поэтому ты плакала там, на озере?

— Был? — скептически переспросила я и широким жестом обвела отнюдь не широкую камеру, где из всех удобств имелись разве что цепи. И только потом сообразила: — Постой, откуда ты знаешь, что я плакала?

Сибилла вскинула подбородок и, кажется, стиснула зубы, а я наконец вспомнила, что следы от коньков в тот день показались мне совсем свежими — причем оставили их два разных человека: один умел кататься, а вот второй просто отчаянно пытался не отставать.

Вот почему поймал меня лично Беренгарий. Он просто зачем-то выслеживал леди Сибиллу, а вовсе не охотился на какую-то там ведьму!

— Только не говори мне, что ты поставила Лагота Фрейского на коньки, — потрясенно пробормотала я.

Холеный виконт с напомаженными усами и костяные полозья на чужую ногу не сочетались. Никак. Да и с чего бы волколаку, только чудом избежавшему оборота в людном замке, на следующее же утро идти на озеро со своей невестой? Уж Лагот-то наверняка предпочел бы подстраховаться и не выходить из своих покоев, пока луна отчетливо не пойдет на убыль!

Да и зачем бы тогда лорду Беренгарию тащить с собой в засаду еще и консистора Индера? Нет, куда вероятнее, что лорд Беренгарий подозревал леди Сибиллу в излишне близкой связи с кем-то неподходящим и заранее подыскал такого свидетеля, которого никто не посмеет обвинить в предвзятости и обиде на Тоддрика!