Травница и витязь (СИ) - Богачева Виктория

И забудет Мстиславу.

— Благодарю за честь, сотник, — Вячко заставил себя открыть рот и глухо прокаркал, — ничего мне от тебя не надобно. Рад за тебя и за Мстиславу Ратмировну, — добавил и, вестимо, солгал.

Но уж шибко пристально глядел на него Станимир. Словно понимал что-то...

— Да где ж сама счастливая невеста? — воскликнул Стемид.

Проходя мимо, он остановился послушать разговор.

Его громкий голос разрушил зародившееся между мужчинами напряжение. Мотнув головой, Станимир усмехнулся, посмотрел на наместника и развел руками.

— Умаялась, голубушка моя. Распереживалась, вот силы и закончились. Пусть отдыхает, завтра выйдет.

Вячко дернул губами, вспомнив, как упрямо Мстислава шагала по лесу в самый первый день и ни разу не пожаловалась на усталость. И как подсобляла со сборами после того, как Велемир ее ударил... И тоже ни одна жалоба не вырвалась из стиснутых губ.

Когда Станимир, наконец, отошел, Стемид негромко окликнул Вячко.

— На тебе лица нет. Неужто приглянулась тебе девка?

Он дернулся.

Кому другому кметь не стал бы ничего отвечать, но воевода и воительница Чеслава четыре зимы назад сильно помогли ему, когда осерчал князь, а отец отрезал от рода. И потому он не стал молчать.

— Коли и так... к чему сейчас бередить...

Стемид вздохнул. Рогнеда, которую нынче он звал своей женой, приглянулась ему очень, очень давно. Она успела выйти замуж за нелюбимого, родить сына и похоронить мужа, прежде чем ему удалось сделать ее своей.

Что такое, когда в груди кипело, когда тянуло сердце и ломило ребра, выворачивая наизнанку, потому как не мог и не смел ни коснуться, ни заговорить — Стемид знал не понаслышке.

— Вот и верно, — сказал он. — Забудь ее. Жених у нее не лапотник, а сотник новоградский, его и бояре, и простой люд привечают. Да и сам он малый неплохо, без гнили. Мне сразу как-то приглянулся, с первых седмиц. Да и она сама — боярская дочь, отец — воевода, которого до сих пор помнят... Высоко взлетит певчая пташка.

Вячко кивнул. Спорить не хотелось, выворачивать душу — тем более.

— Мы тебе в Новом граде в дюжину раз краше найдем! — воскликнул Стемид, стукнул его по плечу и увлек в растопленную баню. — Да и нашто тебе такая морока... мне Станимир про невесту давно над ухом жужжал. Парень по ней иссохся, а она, стало быть, четыре зимы прожила в глуши припеваючи?!

Кметь поморщился.

— Не припеваючи, — покачал он головой, вспомнив скудное убранство избы, жидкую похлебку, продуваемые ветрами стены. — Их хотели убить. Так сказал Лютобор. Они сбежали, а потом долго прятались и боялись возвращаться.

— Чушь! — Стемид махнул рукой. — Норманнов мы порубили четыре зимы назад, чего тут бояться было?

Вячко пожал плечами. Хотел бы он знать.

— Что-то здесь нечисто, — воевода прищурился.

— Она спасла княжича. Дважды, — напомнил кметь и осекся, уразумев, что только делает, что защищает травницу.

Стемид прав. Она — чужая невеста и боярская дочь. А он ей — никто. Да еще и неровня.

Банька стояла в стороне от двора, полускрытая густым, пожелтевшим кустарником. Возле двери уже сдержанно гомонили давно поджидавшие их дружинники, и на какое-то время Вячко отвлекся от дурных мыслей. Он был рад повидаться с теми, с кем когда-то сражался. Четыре зимы назад они уехали в Новый град со Стемидом и с той поры не возвращались.

Похлопывая друг друга по плечам, они распахнули двери и вошли в баню, выпустив наружу горячее дыхание пара — густого, как молоко. Сперва каждый в свой черед поклонились баннику, испросив разрешения попариться, а уже после переступили порог.

Внутри пахло березовыми вениками, смолой и раскаленными камнями. Старые, натертые полки были темными от времени, а доски под ногами — теплыми и сухими. Из-за жара деревяшки поскрипывали, будто разговаривали между собой.

Стемид первым скинул рубаху, зачерпнул ковшом воды и с приглушенным стоном вылил себе на голову. Крупные капли потекли по груди, исчезая в густой шерсти на животе.

За наместником бросились и остальные, Вячко задержался у порога и стянул одежду последним, чувствуя, как кожа на спине и плечах отзывается на каждое движение — застывшие за дни пути мышцы медленно оттаивали. Рукой он ненароком задел повязку над лопаткой, и его прошибло насквозь, от макушки и до пят прострелило не то, что стрелой — копьем пронзило.

Глухо выругавшись себе под нос, он смял в кулаке повязку и швырнул под ноги.

Он вырвет травницу и из памяти, и из сердца.

В этом он был хорош.

Последним снял с шеи отцовский оберег — знак Перуна.

С громким оханьем и кряхтеньем мужчины забрались на верхнюю полку, там, где пар был особенно кусач. Лоб покрылся испариной почти сразу, и струйки пота начали стекать по вискам, по ключицам, по позвоночнику. Воздух был такой, что резал легкие, будто ножом. Жар окутал их с головой, заставляя сердце гулко стучать в ушах.

Вячко остался внизу. Он сидел на полке, прислонившись к срубу, и медленно отдувался. С его плеч и груди стекал пот, а волосы прилипли ко лбу.

— Давай-ка, — голос Стемида, который успел бесшумно слезть с верхней полки, застал Вячко врасплох.

Новоградский наместник стоял рядом с ним, держа по венику в обеих руках, и хищно скалился.

— Выбьем из твоей буйной головы все дурные думы, — и кивком указал на полку повыше.

Вячко хмыкнул, оценив размер веников, и покорно полез. Вообще, не полагалось, чтобы старший парил младшего, да еще и в первый черед, но Стемид предложил сам, а спорить со старшими не полагалось еще сильнее.

И потому он вытянулся во весь немалый рост на полке и только покряхтывал, когда воевода принялся охаживать его вениками. Стемид бил ритмично, крепко, с расстановкой — по плечам, по лопаткам, по пояснице. Листья шлепали с глухим звуком, и с каждым взмахом казалось, что исчезает усталость, что вся злоба, вся тревога, боль — вывариваются потом и уходят в половицы. В голове становилось чище, будто банный жар и впрямь выжигал дурные мысли последних дней.

Потом они поменялись, и к парению присоединились другие кмети, и только березовые листья летели по все стороны, налипали на потные спины, оставляли красные отметины. Когда уже не осталось сил, и по телу разлилась приятная истома, всей гурьбой голышом выбежали наружу, чтобы облиться холодной водой из кадушек.

Подстерегавшие дружинников у бани девки бросились врассыпную, с шумным визгом и писком, но далеко не убежали, притаились рядышком и принялись поглядывать.

Воины же, остудившись, вошли обратно, подышали еще немного паром, оставили угощение баннику и вернулись на постоялый двор, где их уже дожидался заставленный яствами стол, а разрумянившаяся хозяйка сама подливала каждому ледяного квасу. Княжич Крутояр не ходил с ними в баню и трапезничать уселись также без него. Он спал крепким сном в горнице, и дверь сторожили двое кметей, выбранных лично воеводой Стемидом.

Утолив жажду и голод, заговорили о делах. Люди сотника Станимира да и он сам к ним за столом не присоединились, потому и обсуждать можно было, не таясь.

— Будет война? — спросил кто-то, и Стемид свирепо на него шикнул.

— Тьфу тебе. Прихлопнет наш князь Велемира как грязную муху, вот и весь сказ. Какая уж тут война.

— Да за княжича!..

— Надо дознаться, что он сотворил с другими кметями из нашего отряда, — сказал Вячко, катая меж ладоней чарку.

— Надо, надо...

— Как вы уцелели-то? — прозвучал жадный вопрос. — Поведай уж!

Хорошим рассказчиком Вячко никогда не был, и потому скупо, в нескольких словах он изложил все, что с ними приключилось. Про деревню и травницу и вовсе не упомянул. Но слухи разлетались быстрее ветра, и кмети не утерпели.

— А правда, что ты боярскую дочку в глуши встретил?

— Правда, — неохотно кивнул Вячко.

— От норманнов сбежала, бедная... — посочувствовал кто-то.

— Ой ли! — возразил другой. — Может, спуталась с ним и утекла, чтобы скрыть свой позор!