Пожар войны (СИ) - Коган Мстислав Константинович

Барон ещё немного постоял, наблюдая за тем, как растревоженные солдаты мечутся по двору его замка, а затем вернулся ко мне.

— Вот теперь я готов тебя выслушать.

Я начал не сразу. Потребовалось некоторое время, чтобы успокоить мысли, судорожно метавшиеся по черепной коробке. Теперь уже терпеливо ждал барон. Ждал и внимательно наблюдал за мной, пытаясь что-то понять для себя. Что-то, чего я и сам понять пока-что не мог.

— Для начала подумай вот о чём, — я снова взял паузу, вспоминая, что мне сказала Айлин и пытаясь выстроить их этого собственную мысль, — Еслиб твоя супруга действительно хотела убить тебя, твоего сына или вас обоих сразу, она бы давно это сделала. Сделала до того, как ты обзавёлся связями при двое, до того как ослаб синод и до того, как у тебя появились друзья-отоморозки, которые устроят резню, мстя за тебя. У неё была тысяча возможностей провернуть это так, что даже Бертран ничего учуять бы не успел. От яда в бокале, до отравленной стрелы прилетевшей из-за ствола дерева на каком-нибудь тракте, — я выдержал паузу, давая время барону переварить услышанное, — Но она этого не сделала. Всё, о чём она просила, это о том, чтобы последствия твоей измены не сидели с ней за одним столом при гостях. Странных и неприятных гостях, которых, она тоже была вынуждена терпеть в своём доме.

— В моём доме, — поправил меня барон.

— В вашем общем доме, — перебил его я, — Ты сам сказал, у неё на этот дом прав чуть ли не больше, чем у тебя самого.

Мы замолчали. Байран сверлил меня раздражённым взглядом. Я же с вызовом смотрел на него, не отводя глаза в сторону. Он сам просил дружеский совет от равного себе. Получил, что хотел. Иногда такие советы могут быть жёсткими.

— Пожалуй ты прав, — наконец сдался Байран, — По правде сказать, я ведь когда-то мечтал о том, чтобы мы вместе подняли этот дом из руин. Но получилось, что получилось.

— Подозреваю, что она мечтала о том же, — пожал плечами я, — Просто вы не сошлись в методах. И на неё, точно так же, как и на тебя давила толпа родственников, от которых она не могла просто так отмахнуться. Это ты обладал привилегией записать их всех в трусов, лжецов и подлецов. А для неё они были родной кровью. Кровью, вместе с которой она выросла и на которую привыкла опираться.

— И всё-же…

— И всё же будь добр, выслушай меня так же, как я выслушал тебя, — я мрачно ухмыльнулся. Перебивать и поучать хозяина замка и всей округи, это, конечно, сильно, — Луиза тебе не враг. Она просто женщина. Несчастная женщина, которая долгие годы наблюдала за тем, как её муж сначала сбежал от неё, затем принялся искать смысл жизни на дне бутылки, затем изменил ей, заделав ребёнка, а после — носился с ним, как с писаной торбой, положив здоровенный хрен на всех остальных своих детей. Который, вместо того чтобы бороться за них, за их право вырасти настоящими людьми, а не безвольными подлецами, как ты выражаешься, просто поджал хвост и собственноручно отдал «бразды правления» и право воспитывать твоих детей другим безвольным подлецам. Подумай над этим и ответь честно себе на вопрос — а так ли сильно ты от этих подлецов отличаешься?

Я ожидал вспышки гнева. Того, что барон сейчас вскочит с ящиков и со всего маха зарядит мне в глаз. Или позовёт стражу, приказав ей выкинуть за ворота этого наглого говнюка. Но барон лишь тяжело вздохнул и покачал головой.

— Пожалуй, и тут ты прав. С тех пор, как они мне отпилили яйца… Не так уж сильно. Что же до Луизы… Ты правда думаешь, что…

— Что ей до сих пор не всё равно? Уверен. Иначе бы она давно плюнула бы, что на тебя, что на Ольриха. И или правда где-нибудь бы вас прикопала, или просто предпочла бы не вспоминать о вашем существовании. Ни одной женщине, которая когда-то любила, не понравится тот факт, что ей изменили. А Ольрих живое тому напоминание. То, что она просит его убрать и делает всё, чтобы ты его не привозил в замок — прямое подтверждение тому, что ей не насрать до сих пор. Уж не знаю, много ли там от ваших взаимных чувств осталось, после многих лет взаимной ненависти, но видимо что-то осталось. И это что-то может прорасти снова, дав новые плоды.

— И…

— Что делать? Для начала отпустить Ольриха. Парень уже вырос. Ты дал ему всё, что мог дать. Удерживая его рядом с собой дальше, ты поломаешь жизнь ему, поломаешь себе и окончательно просрёшь возможность восстановить то, что разрушалось годами. Свою семью, — я снова сделал паузу, давая барону время, чтобы осмыслить услышанное. Но продолжил прежде, чем он успел заговорить сам, — Ты сам сказал, твои дети не виноваты в том, что оказались в сетях гнилых родственничков. Но они ведь не виноваты и в том, что их отец не нашёл смелости дать этим родственникам отпор. И сбежал, когда они отчаянно в нём нуждались.

В уголках глаз барона блеснули слёзы. Забавно. Я думал, такие как мы с ним, очень быстро утрачиваем возможность плакать. Видать ошибался. Может, и для меня пока-что ещё не всё потеряно? Эх, знать бы наверняка…

— В любом случае, сейчас лучшее время, чтобы всё исправить, — подытожил я, — Вчера ты показал, что в тебе ещё осталось мужское начало. И жене и тем двум подсосам, которых она притащила. Уверен, они быстро разнесут весть по всем её родственникам, вынудив их на какое-то время залечь на дно. Весть о том, что старый хозяин этих земель отыскал наконец свои яйца и вернулся, чтобы навести на них порядок. Вернулся и привёл больше сотни отморозков с севера, которым вообще насрать кого резать, лишь бы им платили. Это вынудит их на время залечь на дно. А у тебя появится окно возможностей, чтобы просто поговорить со своей супругой, — я снова сделал небольшую паузу, снял с пояса фляжку и промочил пересохшее горло, — Это будет непростой разговор. Для него потребуются те самые яйца. Но я почему-то уверен, что ты, если включишь голову и вспомнишь с чего вы начинали, сумеешь подобрать нужные слова. Они, конечно, не излечат те годы, что вы отняли друг у друга, но… Быть может дадут вам шанс не просрать остаток жизни.

— Быть может… — горько усмехнулся барон. Он тоже очень хотел поверить в то, что брошенные кости сложаться таким образом. Хотя шансов было немногим больше, чем у нас с Айлин дожить до «и жили они долго и счастливо».

— После у тебя будет время заняться детьми. Там ты тоже встретишь сопротивление, но… Я уверен, что в глубине души они будут рады, что их настоящий отец вернулся в их жизнь. Даже если поначалу и засыпят тебя вполне обоснованными упрёками.

— Думаешь, ещё не слишком поздно? Они ведь все уже взрослые.

— Ты и сам знаешь, что не поздно. Пока жив ты и пока живы они. Окончательный итог подводит лишь смерть. Кому это знать, как ни нам с тобой.

Я замолчал. Слова закончились. Остались лишь шум в голове, кровяные молоточки, судорожно молотившие в виски изнутри черепушки, пересохшая глотка, да бесконечная усталость, вызванная то ли всем тем дерьмом, что на меня в этом доме вывалили, то ли тем, что я тупо не выспался.

— Ты обещаешь беречь Ольриха? — наконец спросил Байран.

— Я постараюсь, чтобы он сдох позже меня, — я пожал плечами, — И гарантирую, что к нему в отряде будут относиться, как к брату по оружию, а не как к результату измены. Это всё, что я могу обещать. Ты и сам это знаешь.

Снова молчание. Молчание и медленное осознание. Нарастающий шум со стороны площади, где солдаты уже принялись разгонять дерущихся.

— Знаю, — кивнул Байран, — Ты и так обещаешь слишком многое. И ты прав, я сделал для своего сына всё что мог. Почти всё, что мог. Прежде чем отпустить его, я дам ему его собственный меч. И признаю его своим законным сыном, — барон на мгновение замолчал, собираясь с мыслями, — Уже выписал ему подтверждающую это грамоту. А так же отправил депешу королю, чтобы тот признал законность его происхождения. Это всё, что я могу ему дать. Сам понимаешь, он четвёртый в очереди и ни на какие земли претендовать не может.

— Было бы неплохо сообразить ему коня и доспехи, — ухмыльнулся я, — Мы, конечно можем выдать ему всё это в отряде, но сам понимаешь, у нас это дело не лучшего качества. А лошади так и вовсе — тягловые.