Но контуры замкнулись.
Я стояла у панели управления, которую Молчун, наконец, собрал, и смотрела на циферблаты. Стрелки на некоторых дрогнули, поднялись на несколько делений и замерли. Давление в системе. Готовность контуров. Целостность соединений. Один за другим индикаторы загорались тусклым зелёным светом.
Шестерни поблёскивали свежей смазкой, отражая свет ламп. Хорт прошёлся вдоль них в последний раз, проверяя каждую, и удовлетворённо кивнул.
— Готово, — пробормотал он хрипло. — Клянусь, не думал, что доживу до этого дня.
Грим опустился на пол прямо там, где стоял, привалился спиной к шестерне. Лицо его было серым от усталости, но глаза блестели.
— Башня готова, — выдохнул он. — Двести лет она ждала. И вот…
Не хватало только сердца.
Я посмотрела на углубление в центре помоста. Серебряное, пустое, оно казалось сейчас ещё больше, чем раньше. Как зияющая рана, как открытый рот, требующий насытиться.
— Мей, — позвал Грим негромко. — Пора.
Тара схватила меня за локоть. Пальцы впились до боли.
— Подожди, — прошипела она. — Дай хоть подумать, может, есть другой способ…
— Нет другого способа, Тара, — сказала я просто и высвободилась из её хватки.
Подошла к центральному помосту, шаги гулко отдавались от металла. Серебряное углубление ждало, холодное и пустое, как могила.
— Что мне делать? — спросила я, и голос прозвучал удивительно спокойно.
— Встань в центр, — проинструктировал Грим, тяжело поднимаясь. — Именно в центр, не сдвигайся. Положи руки на края углубления и открой канал, как тогда, с големом. Только… — он запнулся, — только не сразу, постепенно. Башня большая, она может высосать из тебя всё за секунду, если не будешь дозировать.
Я кивнула, хотя не была уверена, что смогу контролировать этот процесс. В прошлый раз с големом всё произошло инстинктивно, я просто открылась полностью, и сила хлынула потоком.
Шагнула вперёд. Металл под ногами вдруг загудел, низко, почти неслышно, но я ощутила вибрацию всем телом. Башня отзывалась на моё приближение или мне показалось.
Опустилась на колени в самом центре серебряного круга. Металл был ледяным, холод впивался в кожу сквозь ткань штанов. Положила ладони на серебряную кромку углубления. Поверхность была гладкой, отполированной до зеркального блеска, и тёплой, странно тёплой для металла.
Закрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула. Ещё раз.
Потянулась внутрь себя, туда, где жила моя сила. Тёплая, гудящая, похожая на рой пчёл в солнечный день. Нашла те нити, что связывали меня с големом, с механизмами харчевни. Со всем, что я когда-либо оживляла.
Нити пульсировали, живые, отзывчивые. Я потянула за одну осторожно и открыла.
Боль пришла не сразу.
Сначала было только тепло. Приятное, разливающееся по груди, как глоток горячего чая в морозный день. Сила потекла по серебряным линиям на моей коже, ожила, заструилась вниз, к ладоням, к точкам соприкосновения с углублением.
Башня вздохнула.
Я услышала это, почувствовала. Глубоко внизу, в самых недрах, что-то зашевелилось. Проснулось после двухсотлетнего сна. Потянулось к источнику тепла, как замёрзший тянется к костру.
И тогда пришла боль. Не такая, как в первый раз. Хуже, гораздо хуже.
Словно кто-то запустил руку мне в грудь, проломив рёбра, и начал вытягивать сердце. Медленно, методично, не убивая, но причиняя адскую муку.
Я попыталась закрыть канал, остановить поток, но не смогла.
Башня пила. Жадно, ненасытно, как пустыня пьёт первый за месяцы дождь. Как умирающий от жажды пьёт воду. Сила лилась из меня рекой, бесконечным потоком, и я ничего не могла с этим поделать.
Глубоко внизу что-то заскрежетало, заворочалось, ожило.
Шестерни начали вращаться. Медленно с натугой. Металл визжал, не привыкший к движению после стольких лет покоя. Но они вращались, одна за другой. Маленькие цепляли большие. Большие передавали движение валам. Валы — другим механизмам.
Башня просыпалась.
А я умирала.
По крайней мере, так мне казалось. Боль заполнила всё — каждую клетку, каждый нерв, каждую мысль. Я не чувствовала больше пола под коленями. Не слышала криков, что доносились откуда-то издалека. Существовала только боль, и эта вечная, бесконечная река силы, утекающая из меня в ненасытную глотку башни.
Я кричала. Не помню, когда начала. Может быть, сразу, может быть, через минуту. Время потеряло смысл.
Ещё один рывок силы. Ещё. Башня требовала больше, всегда больше. Видение поплыло. Мир превратился в калейдоскоп: вспышки света, тени, какие-то лица надо мной. Голоса, приглушённые, словно доносящиеся из-под воды, а потом темнота…
Очнулась я не сразу. Сначала было только ощущение холода. Металл под щекой, запах масла и озона. Далёкий гул, вибрация, проходящая сквозь пол.
Потом вернулась боль. Не та острая, разрывающая, что была раньше. Тупая, ноющая, всепроникающая. Словно каждая мышца, каждая кость, каждый орган был отдельно избит и теперь напоминал о себе.
Я попыталась открыть глаза. Веки не слушались, налились свинцом. Попыталась ещё раз. Приоткрылись, впустив полоску света, от которого немедленно заболела голова.
Я лежала на холодном металле, дрожа всем телом. Не могла понять, сколько прошло времени. Минута? Час? День?
Грудь горела, я попыталась прикоснуться к ней, но рука не поднималась выше нескольких дюймов. Пальцы дрожали мелкой дрожью, не переставая. Перед глазами плыли цветные пятна: красные, зелёные, синие, сливающиеся в причудливые узоры. Я моргнула, пытаясь прогнать их, но они не исчезали.
А потом почувствовала её… Башню.
Она жила. Дышала. Я ощущала её так же явственно, как ощущала собственное тело. Каждую шестерню. Каждый трак. Каждую трубу и клапан. Каждое соединение, каждую заклёпку, каждый болт.
Башня была частью меня, а я была частью башни.
Связь, что я создала, открыв канал, не прервалась. Она осталась, натянутая между нами незримой нитью. Я чувствовала, как вращаются шестерни, как ходят поршни, как течёт по трубам… энергия? Моя сила, преобразованная в движение? Это было одновременно пугающе и восхитительно.
— Получилось, — услышала я чей-то далёкий, приглушённый голос. — Богиня-мать, получилось.
Кто-то подхватил меня под руки, помог сесть. Мир закачался, поплыл, но я удержалась на грани сознания.
— Мей? — Это была Тара. — Мей, ты как? Слышишь меня?
— Живая, — прохрипела я, и собственный голос показался чужим, сорванным, словно я кричала несколько часов подряд. — Кажется.
Хорт расхохотался. Громко, почти истерически, с надрывом человека, который не верит, что всё закончилось хорошо.
— Она живая! — заревел он басом, хлопая себя по бедру. — Башня живая! Мы сделали это! Слышите⁈ Мы, трое стариков и две девчонки, сделали то, что не делали двести лет! Мы оживили мёртвого дракона!
Грим стоял, опираясь на свою палку, и улыбался. Широко, беззубо, счастливо, как ребёнок, получивший подарок. Слёзы текли по морщинистым щекам, но он не вытирал их.
Молчун подошёл ближе, остановился передо мной. Встал на одно колено, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. И впервые за всё время, что я его знала, на его лице было выражение. Не пустота. Не отрешённость.
Благоговение.
Он протянул руку, осторожно, словно боясь спугнуть, и коснулся моего плеча. И в его глазах, обычно пустых и отстранённых, блестело что-то похожее на слёзы.
— Теперь, — сказала я, с трудом выталкивая слова сквозь пересохшее горло, — теперь мы идём спасать Сорена и Элару.
Глава 17
Первые лучи солнца пробились сквозь узкие окна-бойницы башни, выхватывая из полумрака измождённые лица. Я сидела на холодном каменном полу мастерской, прижавшись спиной к шершавой стене, и пыталась унять предательскую дрожь в руках. Пальцы не слушались, словно чужие, сводило судорогой после той адской ночи, когда мы возились с механизмами до одури. Грудь всё ещё горела, не острой болью, что терзала меня при открытии канала, а тупым, ноющим жжением, будто под кожей тлели угли, отказывающиеся погаснуть.
