Степные ястребы (СИ) - "Джек из тени"

Граф Райхенбах и епископ Теобальд стояли отдельно, окружённые личной гвардией Грома, которая смотрела на них с откровенным предвкушением. Спесь с них слетела, как позолота со старой монеты, уступив место животному, первобытному страху. В толпе шёл шёпот, никто не мог поверить в происходящее. Люди переглядывались, пытаясь найти ответ в глазах друг друга. Что это? Одна банда сменила другую? Железный Барон, герой Каменного Щита, захватил столицу и теперь сам провозгласит себя новым правителем? Страх и надежда смешались в тугой, удушливый коктейль.

Я стоял на ступенях ратуши, опершись на свой карабин, и молча наблюдал за этой сценой. Чувствовал себя не триумфатором, а скорее, уставшим санитаром леса. Я видел, как Элизабет, в своём сверкающем доспехе, подошла к отцу, который так и сидел в карете, слишком слабый, чтобы стоять. Всё же возраст брал своё, а событий за последние месяцы было столько, что не каждый молодой осмыслит и переживёт. Она что-то тихо сказала ему, и старый герцог медленно, с трудом, кивнул.

Элизабет подошла ко мне, лицо было бледным, но на нём не было ни страха, ни растерянности. Только холодная, как сталь её меча, решимость.

— Это было… громко, — сказала она, кивнув в сторону пролома в стене замка. — Брунгильда превзошла себя.

— Это были не гномы, — ответил я. — ратлинги, они неплохо поднаторели в таких делам.

Она на мгновение удивлённо вскинула брови, но не стала задавать лишних вопросов.

— Потери?

— Минимальные, — я пожал плечами. — Гарнизон был не готов к такому. Они ждали нас у ворот, а мы пришли из-под земли.

Она кивнула и посмотрела на пленных аристократов. В её глазах не было ни жалости, ни сочувствия, лишь холодное презрение.

— Что с ними будет?

— То, что бывает с предателями, — ответил я. — Быстрое и поучительное правосудие.

Наши взгляды встретились. Это был странный момент, между нами не было нежности, не было даже намёка на наши сложные, запутанные отношения. Был только взгляд двух командиров, которые только что выиграли важнейшую битву и теперь должны были решать, что делать с плодами этой победы. В этот момент мы понимали друг друга без слов, ведь оба знали, что романтические иллюзии закончились. Началась политика, грязная, кровавая и беспощадная.

— Отец хочет обратиться к народу, — сказала она, нарушив тишину.

— Пусть обратится, — я кивнул в сторону балкона ратуши. — Это будет в тему, всё чётко увидят, кто теперь правит.

Старый герцог, поддерживаемый под руки двумя гвардейцами, медленно поднялся на балкон. Он выглядел хрупким и уставшим, тенью того могущественного правителя, каким был когда-то. Он попытался что-то сказать, но его голос был слишком слаб, буквально начал тонуть в гуле толпы. Народ смотрел на него с жалостью, но не с восторгом. Они видели перед собой не лидера, а старика.

Элизабет, видя это, решительно шагнула вперёд. Она встала рядом с отцом, положила ему руку на плечо и заговорила. И её голос, сильный, чистый, звонкий, как звук трубы, разнёсся над площадью, заставив толпу замолчать.

— Жители Вольфенбурга! — крикнула она. — Сегодня ночью измена подошла к концу! Предатели, которые захватили власть, пока армия проливала кровь на границах, повержены! Ваш законный правитель, герцог Ульрих, вернулся!

Площадь взорвалась нестройными, неуверенными криками. Люди всё ещё не до конца понимали, что происходит. Они смотрели на меня, на моих орков, на мои знамёна, которые мои «Ястребы» уже устанавливали по периметру площади.

— Я же говорил! — вдруг раздался хриплый, торжествующий смех епископа Теобальда. Он указывал на самую высокую башню замка. — Он узурпатор! Он пришёл за властью! Смотрите!

Все, как по команде, подняли головы. И я увидел, как по шпилю замка медленно пополз вверх мой флаг.

Толпа ахнула, единый, сдавленный вздох тысяч людей пронёсся над площадью. Они смотрели, как моё знамя, символ чужой, непонятной и пугающей силы, поднимается над их столицей. В наступившей тишине торжествующий, почти истерический смех епископа Теобальда звучал особенно громко и жутко.

— Я же говорил! — визжал он, брызгая слюной. Его страх сменился злорадством. Он, видимо, решил, что я, в своём варварском невежестве, совершил роковую ошибку, показал свои истинные намерения и теперь народ отвернётся от меня. — Он узурпатор! Он пришёл не спасать, а порабощать! Он сменил одного тирана на другого!

Вожди орков, стоявшие неподалёку, недоумённо переглядывались. Даже Гром нахмурился, пытаясь понять, что происходит. Он не разбирался в тонкостях человеческой геральдики, но интуитивно чувствовал, что происходит что-то важное. Мои «Ястребы» и легионеры стояли с каменными лицами, они знали, что будет дальше, этот ход мы репетировали.

Моё знамя почти достигло вершины шпиля и затрепетало на ветру. Чёрное полотнище на фоне серого, предрассветного неба выглядело как разрыв в мироздании. Толпа молчала, и это молчание было хуже любого крика. В нём была растерянность, страх, разочарование. Они поверили в легенду о Железном Бароне, а он оказался обычным захватчиком.

Но смех епископа оборвался на полуслове. Потому что следом за моим знаменем, на том же флагштоке, начало подниматься второе. Серебряный волк дома Вальдемар на синем поле. Оно поднималось медленно, величественно, и, когда достигло вершины, то оказалось не рядом, а выше моего флага…

Символизм этого жеста был настолько очевиден, настолько прост и понятен каждому в этом феодальном мире, что даже самый тупой крестьянин понял всё без слов. Это было подтверждением вассальной присяги. Демонстрация того, что я, барон Михаил фон Штольценбург, со всей своей армией, со всеми своими орками, гномами и технологиями, признаю над собой власть герцога Ульриха, и точка.

Тишина, до этого давящая, взорвалась. Сначала это был робкий, неуверенный крик, потом его подхватили десятки, сотни, а затем и тысячи голосов. «Да здравствует герцог!», «Слава дому Вальдемар!», «Слава Железному Барону!». Крики слились в единый, оглушительный восторженный гул, который, казалось, мог обрушить стены. Люди плакали, смеялись, обнимали друг друга. Их мир, который только что пошатнулся, снова обрёл устойчивость. Законный правитель вернулся, и его поддерживала сила, какой это герцогство не видело никогда.

Я стоял, не меняя выражения лица, и слушал этот гомон. Я не чувствовал ни гордости, ни радости, только холодное удовлетворение, как после удачно проведённого эксперимента. Политический театр сработал идеально, один простой жест, один кусок раскрашенной ткани с картинкой, и я из захватчика превратился в спасителя. Из угрозы, в гаранта стабильности. Я ненавидел политику, но, чёрт возьми, я начинал понимать её правила. И эти правила были куда проще и логичнее, чем казалось на первый взгляд. Главное, это не то, что ты делаешь, а то, как ты это преподносишь.

Элизабет, стоявшая на балконе рядом с отцом, поймала мой взгляд. Сначала просто коротко, почти незаметно кивнула. Это был кивок не женщины мужчине, а союзника союзнику. Она тоже понимала правила этой игры, и мы только что блестяще разыграли эту партию. А затем появилась улыбка, которая была адресована уже как близкому человеку.

А епископ Теобальд… он стоял, как громом поражённый. Его лицо из злорадного стало сначала растерянным, а потом на нём отразился чистый, незамутнённый ужас. Он понял, что его последняя надежда, последняя соломинка, за которую он цеплялся, сломалась, и теперь его не спасёт уже ничто.

Игра была окончена, шах и мат…

Эйфория толпы быстро сменилась жадным, нетерпеливым ожиданием. Хлеб им дали, теперь они хотели зрелищ. И я собирался им это зрелище предоставить. Не потому, что мне это нравилось, нет, публичные казни, это средневековое варварство, от которого меня откровенно подташнивало. Но я был не в двадцать первом веке, а здесь, где кровь и страх были самыми понятными и убедительными аргументами. Правосудие должно быть не только неотвратимым, но и наглядным. Это был урок для всех, кто в будущем захочет попробовать сыграть в свои игры за моей спиной.