Он даже не обратил внимания, дернул шнуровку на моем платье с такой силой, что, кажется вырвал крючок.
Это не было ни страстью, ни лаской, ни попыткой взять то, что было ему обещано. Мы почти дрались — в молчании, задыхаясь, стремясь не то освободиться из этого взаимного захвата, не то одержать верх.
Покрывало съехало на пол, а одеяло Рейвен сбросил следом сам.
Я не заметила, как осталась в рубашке, — разорванное платье слишком сковывало движение, да и в целом в этой горячке мне стало уже все равно.
Было все равно.
Ровно до того момента, как он толкнул меня на спину и сжал мое колено с почти пугающей требовательностью.
Мы оба застыли, глядя друг на друга так, словно увидели впервые.
Его волосы были растрепаны и неаккуратно упали на лоб, жилет куда-то делся, а ворот рубашки был порван.
Мной?
Я замерла, будто со стороны услышав, как хрипло и часто дышу, но все еще не могла произнести ни слова.
Рейвен склонился ближе ко мне, пропустил между пальцами мои волосы и с силой оттянул их назад, вынуждая запрокинуть голову. Склонился к самому уху:
— Если бы ты знала, как я тебя ненавижу.
Его горячий полушепот прозвучал не рядом, а прямо внутри моей головы, и что-то во мне в этот момент сломалось. Схлынуло волной, оставив опустошенной, дрожащей, беспомощной.
Все, что я могла сделать — это сжать его руку чуть выше локтя снова, но теперь уже в разы осторожнее.
Он медленно отстранился. Сдержался, чтобы не причинить настоящую боль.
Я все еще загнанно и поверхностно дышала и не могла прийти в себя, наблюдая за тем, как он приподнимается, сжимает мое колено снова.
Глаза дракона продолжали гореть зеленым огнем, и мне показалось, что больше ничего, кроме этих глаз, в мире не осталось.
— За то, что ты свалилась на мою голову вместе со своим сумасшедшим отцом. За твое одиночество, которого ты даже не замечала. За твою привычку исполнять свой долг во что бы то ни стало. За замок. За собак.
Продолжая даже не говорить, а выплевывать эти фразы одну за другой мне в лицо, он невесомо обвел пальцами косточку на моей щиколотке, и его теплая ладонь двинулась выше по ноге, под подол рубашки.
От его тона меня сначала пробрал мороз, а потом окатило жаром, — удушливым, тяжелым, доводящим до изнеможения. Оставляющим только одну возможность — вцепиться в простынь обеими руками, чтобы не пошевелиться, не спровоцировать.
Рука Рейвена остановилась на моем бедре. Кожа покрылась мурашками от непривычного, слишком интимного прикосновения, но оно не вызвало желания отстраниться или стряхнуть эту руку.
Только задержать дыхание вовсе.
Он медленно, как если бы боялся напугать, склонился ниже и повторил путь ладони губами — медленно по лодыжке вверх, к бедру.
Так, что с моих губ сорвался звук, подозрительно похожий на стон, а тело выгнулось против воли.
Это оказалось не просто приятно. Это было похоже на крошечные огоньки, вспыхивающие на коже, но не обжигающие.
Не встретив ни сопротивления, ни способной отвратить его безмолвной покорности, Рейвен погладил мои ноги обеими руками, и я все же отвернулась, смутившись, когда подол оказался поднят до неприличия.
— Смотри на меня, — приказ прозвучал все так же коротко и глухо.
И я снова не смогла не подчиниться, уставилась на него, хотя сердце заходилось, — от неминуемого стыда, от неизвестности и волнения…
Уже не от страха.
От той уверенности, с которой он развел мои колени шире, не позволив ни прикрыться, ни…
— Рейвен, — голос сорвался, когда я окликнула его, сама не знаю, зачем.
Он дернул уголками губ и покачал головой с непонятным мне сожалением. Словно я дала неправильный ответ на элементарный вопрос.
Уши заложило, под его пылающим взглядом захотелось заерзать, привести себя в порядок.
Он снова склонился надо мной, теперь уже провел губами по внутренней стороне бедра, и, охнув, я вцепилась в простынь крепче.
Если так было принято при дворе…
Абсурдная и совершенно неуместная сейчас мысль мелькнула и пропала, — оказалась сметена целой лавиной других чувств, когда Рейвен точно так же коснулся другой моей ноги, заставил развести колени еще шире.
Он никуда не торопился, скорее приучал к себе, чем чего-то требовал, и я сумела, наконец, сделать полноценный глубокий вдох, растворяясь в этой непристойной, но такой захватывающей ласке.
Это оказалось совсем не страшно. Не мучительно, не унизительно, не…
Я не сразу поняла, что произошло, а он сместился немного выше, и на этот раз я вцепилась в рубашку на его плече, натягивая ее так сильно, чтобы ткань врезалась в кожу.
От неверия и остроты этих ощущений меня выгнуло снова, и попытка приподняться не увенчалась ничем.
Даже попыткой его остановить.
Только выгнуться под ним, — перед ним, — снова в отчаянной попытке зацепиться за действительность, облизнуть пересохшие губы, и даже не застонать… Нет, это определенно было что-то другое.
Рейвен продолжал ласкать меня почти мучительно медленно, — так, чтобы этой ласки было немыслимо, недопустимо много, и вместе с тем мало до плача.
— Стефания.
В том, как он позвал меня, послышалось тщательно сдерживаемое, но нетерпение, и я распахнула глаза.
Оказалось, что ресницы успели стать мокрыми.
Только лицо и шея вспыхнули от стыда снова, потому что теперь я не просто знала, а видела, что происходит.
Видела, и все равно не хотела прекратить.
Мои глаза успели привыкнуть к темноте достаточно, чтобы я могла разглядеть и еще кое-что, — как аккуратные ногти графа вытягиваются, превращаясь в длинные и острые когти дракона.
Разглядеть и содрогнуться, потому что само ощущение в комнате поменялось.
Не было больше трепетно ласкавшего меня вопреки собственным порывам мужчины.
Был сгорающий от страсти и нетерпения дракон, — сильный, пугающий, способный сделать со мной, что угодно.
— Возвращаясь к вопросу о том, что ты могла бы уйти…
Он еще раз огладил мое бедро ладонью так нежно, а потом коготь вспорол кожу.
Я вскрикнула.
Боли не было.
Не было даже страха, хотя прямо сейчас со мной происходило именно то, о чем многие спавшие с драконами женщины вспоминали с содроганием, — сила, которой нечего противопоставить, его абсолютная власть, уродующие прекрасное тело шрамы…
Рейвен прижал ладонь к моей ноге снова, растер по коже выступившую кровь, и, продолжая задыхаться, я поняла, что она не хлещет фонтаном, что ее вообще почти нет.
Так же, как нет боли, приход которой я считала неминуемым.
Локти, когда я попыталась опереться на них, подогнулись, потому что, не убирая руки, он вернулся к своему занятию. С мастерством опытного обольстителя надавил кончиком языка на самое чувствительное местечко, и я все-таки вскрикнула, заметалась под ним.
Рейвен сдвинулся ниже, касаясь совсем уже запредельно. Так, что я вцепилась уже не в его рубашку, а в волосы.
— Вернон!
Имя сорвалось с языка так легко, само собой. Будто давно вертелось на кончике.
Он вскинул голову, ловя мой пьяный, растерянный взгляд.
Снова погладил с нажимом мою расцарапанную когтем дракона ногу.
— Это увидит каждый, перед кем ты будешь лежать вот так. Потому что ты моя.
Я беспомощно поймала губами воздух, задыхаясь уже не столько от происходящего, сколько от интонации.
— Вернон…
Враз осипший голос прозвучал потрясенно. Так тихо, что я сама едва услышала.
Он продолжал удерживать мой взгляд, и под ним казалось, что я то ли умираю, то ли рождаюсь заново.
— Повтори.
На этот раз он прикоснулся не губами, а пальцами, и мне пришлось прикусить губу — не из упрямства, а в попытке сдержать почти что крик.
— Повтори.
Это снова был приказ, — глухой, опасный. Чреватый падением в настоящую бездну.
Прикосновение повторилось, но стало мучительно невесомым. А потом еще раз, и я беспомощно упала на спину, чтобы сделать то, что он велел — повторить его имя. Шептать его снова и снова, пока не наступила расцвеченная алым темнота.
