Она сбилась, поняв, как быстро и горячо говорит, и мне пришлось спрятать улыбку.
К счастью, в эту минуту её можно было выдать за радость, возникающую во мне, как и во всякой женщине, при упоминании любимого супруга.
— Я оставила театр ради возможности быть со своим мужем. Мы не хотели откладывать рождение наследника, да и школа стала для меня настоящим воплощением мечты.
Моя скорая беременность для нас обоих стала великолепным, хотя и ожидаемым подарком.
— Ты ведь скажешь мне, когда будешь готова к этому? — спросил меня Вернон дождливой сентябрьской ночью.
— Я уже готова, — ответила я тогда.
Ребёнок, которого мы с таким благоговением ждали, был больше, чем еще одним Чёрным драконом. Больше, чем первенцем. Он стал вершиной и следствием нашей любви. Тем чудом, которое мы сотворили друг для друга и для мира вместе.
Сестра Мирель кивнула, и она в самом деле понимала, что я имею в виду.
Этот момент идеально подходил мне, чтобы продолжить.
— В связи с открытием школы у меня будет много хлопот. Наш управляющий, Альберт, полудракон, и многое он взял на себя, но, признаться откровенно, ещё одни руки пришлись бы кстати. Если бы рядом был кто-то, в чьей честности я уверена. Кто-то, кому я смогу при необходимости доверить детей. Не подумайте дурного, у меня есть помощницы, но у каждой из них есть и другие заботы: у одной недавно родился сын, другая только что вышла замуж. Поэтому я осмеливаюсь спросить, не согласитесь ли вы на время оставить своё самоотверженное служение здесь, чтобы помочь мне? Знаю, что денег вы не возьмете, но я готова сделать щедрое пожертвование вашему монастырю в благодарность за вашу любезность. Мне безмерно неловко, но, боюсь, мне без вас не обойтись.
Все, что я говорила, не было откровенной ложью, но каждое слово она с легкостью могла бы если не опровергнуть, то хотя бы поставить под сомнение.
Могла бы, если бы захотела.
На деле же глаза сестры снова начали становиться ярко-алыми и, казалось, слабо засветились в темноте.
Мы обе понимали, что я всего лишь давала ей благовидный предлог. И, разумеется, щедрые отступные для монастыря за то, чтобы мать-настоятельница о ее существовании забыла.
Не зная, как девочка-полукровка, одаренная такой красотой и настолько добрым сердцем, оказалась за высокими каменными стенами, я могла лишь догадываться, что судьба ее была незавидной. И тем сильнее мне хотелось предложить ей шанс на свободу, право выбирать самой, где жить, какими принципами руководствоваться и кого любить.
В каком-то смысле я брала на себя слишком большую ответственность. Возможно, даже совершала зло, сбивала ее с выбранного пути. Однако путь этот заведомо не предполагал ни привязанности к чужим брошенным детям, ни живого интереса к школам пения.
Оставляя ей возможность отказаться, я испытывала определение любопытство: ответит ли она согласием, сделав вид, что приняла мою просьбу за чистую монету? Ответит ли отказом и суровой отповедью?
Губы сестры Мирель плотно сжались, обнажая белоснежные клыки.
— Мне потребуется уведомить начальника тюрьмы о своём незамедлительном отъезде. Вещей у меня немного, но я должна сразу написать в монастырь и попросить мать-настоятельницу прислать сюда другую сестру милосердия.
Не отказываясь от своего монашества напрямую, она прощалась с ним так просто и с такой сосредоточенной готовностью, что на моём лице всё-таки расцвела улыбка:
— В таком случае, мы с малышкой дождёмся вас в экипаже. Не хочу, чтобы она больше необходимого задерживалась в этих стенах.
Сестра Мирель… Или просто Мирель, так сразу я не готова была ответить, серьёзно кивнула и, не задумываясь передала мне корзину, помогла повесить её на локоть, открыла перед нами дверь, будто отпустила на свободу, а сама быстро пошла обратно.
Я не стала оглядываться и гадать, вернется она или в последний момент передумает.
Я знала, что она придёт.
Мой экипаж остался прямо за воротами, и, заметив моё приближение, коротавший время в ближайшем трактире кучер поспешил навстречу.
— Ничего себе, леди Рейвен!..
Он сдвинул капюшон своего плаща назад, чтобы удостовериться в том, что видит, и я ответила ему ещё одной улыбкой:
— Всё так, Гастон. Сейчас мы…
Договорить я не сумела, потому что вслед за кучером из трактира вышел Вернон. Лишь теперь я заметила, что его конь был привязан рядом с нашей лошадью.
Гастон сделал несколько шагов назад, оставляя нас наедине. Не отводя от меня взгляда, Вернон кивнул ему, давая понять, что стоять на улице под снегом не обязательно, и он может вернуться в тепло.
В отличие от него, согретого внутренним жаром дракона, и меня, разделивший такой же жар с нашим ребёнком, Гастон был человеком и мерз зимним вечером.
К тому же, так мы могли говорить без свидетелей, если бы слова нам потребовались.
Пока я просто смотрела на него в ответ, уверенная, что он поймёт.
Спустя бесконечно долгую минуту, он качнул головой с притворной досадой:
— Ты всё-таки лишила меня возможности сделать тебе этот сюрприз.
Он не просто не возражал и не сомневался. Он сам приехал зимним вечером в Государственную тюрьму, чтобы забрать эту девочку.
Утром нам предстояло отправиться домой, в Мейвен, и он не меньше моего хотел вернуться вместе с ней.
Нежное тепло, разлившейся в груди, не имело никакого отношения к драконам. Это было то, что я чувствовала к нему. То, что не могла выразить словами.
Не ожидая их, Вернон открыл дверцу и мы вместе сели в экипаж.
Сняв перчатки, он осторожно сдвинул край одеяла, чтобы посмотреть на спящего младенца.
— Ты уже выбрала для неё имя?
— Я надеялась, что ты это сделаешь.
Мы снова посмотрели друг на друга, и я тихо, опасаясь разбудить малышку, засмеялась:
— Или давай доверим это леди Мирель. В конце концов, она полюбила её первой.
— Кто такая леди Мирель?
В аккуратно собранных волосах Вернона таяли снежинки, и на мгновение я пожалела, что не могу прямо сейчас коснуться их пальцами.
— Одна бывшая сестра милосердия. Полукровка. Очень хорошая, тебе она понравится. Альберту, я надеюсь тоже, как и он ей. По крайней мере, я надеюсь, что из этого может что-то получиться. Ты скоро познакомишься с ней. Мы пока не можем ехать, потому что ей нужно написать прощальное письмо в свой монастырь и уведомить начальника тюрьмы о своём отъезде. Он, кстати, ни жив, ни мёртв от страха, что ты меня побьешь или, того хуже, выгонишь из дома с чужим ребёнком, и я приду искать приюта к его порогу.
Вернон дёрнулся. Схватился за ручку экипажа, из последних сил стараясь не залиться хохотом.
Я же продолжала ему улыбаться, потому что это была в точности та реакция, которой я ожидала. Единственно возможная для того, кого я мысленно и вслух готова была называть любимым мужем.
— Ты неподражаема, Стефания!..
Наконец справившись с собой он перешёл на свистящий полушепот.
— Кажется, что-то подобное ты мне уже когда-то говорил…
Я первой потянулась и осторожно коснулась губами его губ, собрала с них привкус травяного чая.
Он тут же вернул мне этот поцелуй, погладил мой висок кончиками пальцев.
— И готов повторить ещё тысячу раз: ты неподражаема.
Бесконечная нежность, искреннее веселье, тщательно сдерживаемая до поры страсть, — всё это было в его тоне, и ото всего этого я таяла, как снег в его волосах.
— Да, вполне возможно… Но быть такой меня научил один знакомый дракон.
