Мы с Рейвеном и до церемонии продолжали жить, как супруги, и от первой брачной ночи я не ждала ничего исключительного. И всё же Вернон в очередной раз сумел меня удивить.
В нашей теперь уже окончательно общей спальне снова пахло розами, и даже на постели я нашла лепестки.
Рейвен, теперь уже мой муж, никуда не торопился. Помня, что именно произвело на меня самое сильное впечатление в наши первые встречи, тягуче-неспешно ласкал меня, не пытаясь снять сорочку, разжигал страсть постепенно. Обжигающе нежные, обещающие так много прикосновения тёплых ладоней заставляли терять терпение быстрее, чем это было прилично, ловить губами воздух и собирать его дыхание поцелуями.
Он надолго задержался, повторяя губами кривой узор тонкого шрама на внутренней стороне моего бедра.
— Хочешь, я сотру его? — спросил он чуть слышно.
Я так же тихо, но безоговорочно твёрдо ответила отказом.
Даже если бы нам и правда не суждено было быть вместе, я бы никогда и ни на что не променяла это шрам.
И без того бесконечно нежный, в качестве жены он брал меня с каким-то особым трепетом. Как будто без слов, но самой драконьей кровью расписывался в том, что с ним я никогда не узнаю ни нужды, ни обиды, ни горя.
Как будто не знал, что все эти заверения мне ни к чему. Не после всего, на что я уже отважилась ради него и с ним.
За первым разом, едва мы только отдышались, последовал второй. Вернон велел мне закрыть глаза, и я послушно закрыла, доверяясь ему полностью. И все-таки сладко вздрогнула, когда ещё не раскрывшийся упругий бутон скользнул по моим губам, медленно опустился по шее к груди, задержался на соске.
— Скажи, что любишь меня, — он попросил, хотя сегодня точно мог приказать.
— Люблю, — я отозвалась, блаженно улыбаясь, и приоткрыла губы, ожидая поцелуя.
Он ни секунды не подозревал меня в корысти, а мне не пришло бы в голову его в чём-то убеждать. Лорду губернатору просто нравилось слышать такую правду, а мне нравилось её повторять.
Третий раз, затеянный уже перед самым рассветом после короткого приятного сна, стал для меня почти откровением. Не будучи до конца уверенной в том, что уже бодрствую, я сама потянулась к своему дракону. Ведомая не умом, но собственным телом, снова оседлала его, как коня… Как и Чёрного дракона, могучее и удивительное существо, на котором я летела в то утро.
Он шумно выдохнул и погладил ладонями мои бёдра, сжал не грубо, но требовательно.
Когда он оказался во мне так, голова у меня уже знакомо пошла кругом.
Не было никаких запретов, мнимых приличий или табу. Между нами не существовало самого понятия «непристойно».
Вернон позволил мне двигаться самой. В определённой степени овладевать им так же, как он владел мной.
— Скажи, что любишь меня, — потребовала я хрипло, сбито, дождавшись, чтобы его дыхание сделалось красноречиво неровным.
Не попросила, а именно потребовала, потому что мне тоже нравилось это слышать.
И каждая последующая наша ночь казалась мне лучше предыдущей.
Несмотря на то, что барон и баронесса Хейден так и не приехали и даже не прислали мне письма.
Несмотря на то, что я, по сути, начинала жизнь с начала.
Я чувствовала себя абсолютно и безоговорочно счастливой и дышала этим счастьем вместо воздуха в каждый момент каждого дня.
Дверь приёмной негромко хлопнула, и я обернулась, чтобы увидеть сестру Мирель с младенцем на руках. На локте у нее висела небольшая корзина с нехитрыми пожитками девочки: второе одеяло, да две склянки с драконьим эликсиром для кормления, средства на которые ей всё же удалось в тайне изыскать.
Она смотрела на малышку с нежностью, а на меня — с долей известной тревоги.
Я шагнула ей навстречу, но лишь когда приблизилась вплотную, глаза ее потемнели, из алых превратились в красные.
— Прошу меня простить, леди Рейвен, но я должна поинтересоваться перед тем, как отдам её вам. Уверены ли вы, что граф потерпит?
Она была права, — я не знала никого, кто на месте Вернона потерпел был. Не просто чужой ребёнок, младенец, привезённый из государственной тюрьмы. Ребёнок женщины, обманувшей его. Едва не убившей ту, кого он выбрал себе в жены. Предавшей даже память о том, хорошем, что было между ними.
Наблюдать ту нежность, с которой она смотрела на эту девочку, сироту при живых отце и матери, было почти невыносимо. Единственная тень моего неясного сомнения, и как знать, быть может, через полгода она сама решилась бы. Променяла бы своё служение на счастье одной девочки и гарантию того, что той никогда не придётся стать приживалкой в чужом доме, где её приютили из милости.
— Граф будет ей рад, уверяю вас.
А у старшей графини будет настоящий человеческий ребёнок, о котором она сможет заботиться и качать на огромном крыле лишь для того, чтобы малышка смеялась.
Я знала это наверняка, но всё равно запнулась, прежде чем продолжить.
В глубине души, отправляясь в тюрьму сегодня, в самый канун Зимних праздников, я уже понимала, что не уйду отсюда одна.
Я не воображала, как приеду в столичный дом Рейвена с этим ребёнком, не пыталась заранее подобрать слова для Вернона. Мы ни разу не обсуждали подобный исход, но я знала его достаточно, чтобы, быть уверенной: он и правда будет ей рад.
Девочка, по заверению доктора, уже достаточно окрепла, а время, в молчании отведенное нами обоими Кларисе на то, чтобы одуматься, истекло.
Точно так же я была уверена и в другом. В том, что в стоящей передо мной женщине слишком много страсти, чтобы провести долгую жизнь полукровки в монашеском капоре. И вместе с тем — достаточно терпения, чтобы укротить скверный характер закоренелого одиночки, не утратившего достоинства даже на Северной каменоломне.
Сегодня удача мне явно благоволила, а лучшей возможности, чем сейчас, представиться было нельзя.
Разве что для начала мне следовало забрать у неё девочку, которую она полюбила всем сердцем. Заставить по-настоящему прочувствовать, что она вот-вот останется без неё.
Я протянула руки, и сестра Мирель предсказуемо прижала малышку к себе крепче.
— Позвольте, я помогу вам донести её до экипажа.
— Что вы. Я сама.
Ей ничего не оставалось, кроме как отдать мне девочку, и стоило мне только взять её на руки, как другой ребёнок, тот, которого я носила под сердцем, напомнил о себе резким требовательным толчком.
Драконье чутье давало себя знать даже в чреве матери, — он уже жил и чувствовал, ещё не был способен понять, но уже признавал эту малышку своей.
Корзина, забирать которую мне было вовсе не обязательно, всё еще висела на локте сестры Мирель, но та совсем забыла о ней. Прижала руки к груди, словно сама в один миг осиротела.
Я позволила ей придержать для нас дверь. Учтиво поблагодарила начальника тюрьмы и попрощалась с ним.
Мы в молчании дошли до тяжёлой, окованной железом двери, через которую мне предстояло навсегда покинуть это скорбное место, и лишь тогда я обернулась, снова встретила взгляд сопровождавшей меня женщины.
— Простите меня, сестра Мирель. С моей стороны немыслимая дерзость просить вас…
Я осеклась как раз вовремя, чтобы дать ей возможность вскинуть на меня лихорадочно блестящие глаза.
Она так надеялась на ещё одну минуту. На то, что я помедлю ещё немного, прежде чем переступлю этот порог в последний раз.
Выдержав идеальную по длительности паузу, я продолжила с приличествующим ситуации смущением:
— Мы обе с вами понимаем, что очень скоро мне понадобится помощь. Разумеется, мне есть к кому обратиться, и дети не будут лишены любви, но всё же у меня их теперь двое. Вы наверняка слышали о том, что в замке Теренваль в Мейвене к лету откроется школа пения…
— О да! — сестра Мирель перебила, забыв о приличиях, в такой восторг её приводила эта новость. — Даже в этих стенах об этом говорят немало. Школа, в которой будут преподавать лучшие актрисы, успевшие покинуть Королевский театр. Школа, обучение в которой для своих детей состоятельные господа будут оплачивать, а талантливые дети из бедных семей смогут учиться просто так. Огромные королевские дотации. Вы с графом Рейвеном делаете немыслимое!.. Вот только говорят, что ради этого вам самой пришлось оставить театр…
