Справедливость для всех (СИ) - Николаев Игорь Игоревич

Часть II

Горе беззаконным

Бог — строгий молчун, он любит наблюдать.

к/ф «Кабинет редкостей Гильермо дель Торо»

Глава 8

Быстрее и веселее!

Сейчас…

— Зараза… — прошептала Елена, крутя в руках некий предмет в виде граненого деревянного бруска, похожего на карандаш-переросток с насечками, одни мелкие, другие глубже.

— Не понимаю, — прошептала женщина, испытывая сильнейшее желание поломать треклятую штуковину, примерно как Гамилла расколотила баллестр…

Теоретически на дворе уже стояла зима. Практически сильные ветры, налетающие поочередно то с гор, то с моря, размели снег, оставив пейзаж в замороженно-осеннем виде. Кавалькада из пятнадцати всадников двигалась на запад, к Перевалу Моряков, спеша по еще проходимым дорогам, которые временами становились тропами, а то и тропинками. Ехали быстро, используя заводных лошадей. Из-за этого Елене пришлось на время расстаться с привычными штанами, чтобы надеть ненавистные чулки, к тому же перешитые специально под нее из мужской пары. Зато после этого женщина лучше поняла, отчего брюки считаются здесь одеждой бедняков и пеших солдат, а приличные люди (то есть всадники поголовно) носят обтягивающие шерстяные гольфы невообразимого числа фасонов и цветов.

Холод играл на руку путешественникам — грунт затвердел, глухо стуча под копытами лошадей. Барон отчасти рискнул, взяв самых доверенных и боеспособных «воев», соответственно меньше осталось защищать владение. Но дороги стали небезопасны. Слишком небезопасны.

Время от времени маленький отряд сталкивался с приметами наступающей грозной эпохи — свидетельствами и последствиями того, что кто-то пренебрег новым правилом — «в пути не бывает много охраны». Или просто казался неудачлив. Следы замерзшей крови, сожженные остовы телег, вспоротые мешки и сундуки, разбитые, чтобы не тратить время на открывание. Трупов людей не было, и Елена решила не спрашивать, куда исчезают покойники. Почему-то не хотелось обременять себя этим знанием…

По дороге часто встречались разные села, от более-менее приличных деревенек до хуторов на три-четыре дома. Все до единого выглядели бедно, а то и бедственно. Большая часть напоминала вооруженные крепости — в меру возможностей, конечно. Каждый раз путники, видя впереди такое сельцо, слышали тревожный звон. Некоторые сельца оказались безлюдны, жители пропали невесть куда, забрав то, что можно было увезти. Некоторые — разорены и сожжены. Многочисленные поля выглядели заброшенными.

Если бы не свидетельства лихого времени, округа была бы очень красива, даже сейчас, в осенне-зимнюю пору. Из-за каких-то оптических фокусов на востоке просматривались в дымке далекие и ужасающе громадные, торжественно-величественные Столпы. Хотя в действительности располагались они слишком далеко, чтобы увидеть из этих краев. Местность изобиловала неглубокими оврагами, где текли милые и очень «русские» речки. Трава красиво пожухла, расстилаясь под железом подков, словно чудесный ковер, сотканный из всех оттенков желтого и коричневого. Ветер гнал с востока мощные ряды облаков, лишенных дождей и снега, эти туманные валы казались плотными, однако не тяжелыми. Созерцание мощи воздушной стихии поневоле наполняло душу осознанием собственной ничтожности перед величием Природы.

Елена уже достаточно набралась поверхностных знаний, чтобы понимать: благолепный пейзаж скрывает ужасную для землепашца картину. Мало снега, холодная земля — снова придется худо посеянному зерну. В прошлом году зеленые всходы топили дожди, теперь к драгоценному посеву крадутся ледяные руки хлада. А это уже территории «Золотого Пояса», что кормит всю Ойкумену. Не станет хлеба здесь — не будет нигде.

Несмотря на то, что путешествие было весьма опасным, проходило, как ни странно, это мероприятие под знаком тоскливой скуки. Все равно, что артхаусное кино в стиле «роад-муви» — поначалу интересное, однако ничего не происходит, и со временем эффектная картинка приедается.

Трясясь в седле, Елена развлекалась, как могла, в частности попробовала освоить местный дорожный календарь. Бумажные стоили дорого, хотя все же оказались удивительно широко распространены, видимо потому, что в них подробно расписывался не только сельскохозяйственный цикл, но и все религиозные праздники с выходными днями. Но куда чаще встречались такие вот «карандаши». Принцип устройства был прост, как палка: брусочек с четырьмя или шестью гранями, каждая из которых делилась глубокими зарубками еще на две-три части. Вроде бы яснее некуда. Проблема крылась в том, что местный год насчитывал нечетное число месяцев. Это как-то компенсировалось и учитывалось в зарубках, но лекарка не могла понять — как именно.

— Неприятности? — спросил Ауффарт.

Его конь шаг за шагом незаметно подъехал с левого бока. Молнар и тут не изменил себе, глядя на мир, как злобный и похудевший Плохиш, точно знающий, что ему все должны. Видно было, что поездка не приносит барону радости, являясь сугубо вынужденным занятием. Впрочем, следует отдать должное, Молнар вел себя сдержанно, конфликты не провоцировал, был собран и внимателен, с уверенностью направляя отряд по территории растущего беззакония.

— Упражняюсь, — как можно бодрее отозвалась женщина.

— И получается? — скептически продолжил расспросы барон. — Первый раз вижу, чтобы кто-то делал упражнения с календарем.

Уесть меня решил? — сердито подумала женщина. Ну, получай, сам напросился. Вот тебе еще немного бретерской науки.

Она молча поставила брусочек на ладонь, вертикально. Подняла руку выше, демонстрируя барону, что, несмотря на тряску верховой езды, «карандаш» стоит ровно и не падает. Молнар скривился, показывая всем видом, что не впечатлен. Все так же молча фехтовальщица протянула ему инструмент. Разумеется, Ауффарт принял вызов и, разумеется, тут же уронил календарь. Поймал, надо сказать. Скривился еще больше, дескать, с каждым случается случайность, повторил. После того как он подхватил «карандаш» в седьмой раз, Елена сказала, глядя вперед и будто не замечая потуг барона:

— Когда получится, ставьте на тыльную сторону ладони.

— А потом? — злился Молнар.

— Потом на локоть. И чем короче палка, тем сложнее.

Молнар поскрипел зубами, вдруг неожиданно и подозрительно успокоился. Кивнул, протянул обратно палочку со словами:

— Благодарю. Упражнение бретеров?

— Да. Развивает мельчайшие мышцы и сухожилия. Само по себе оно бойцом не делает, но полезно в совокупности.

Следующий вопрос барона удивил вновь, куда сильнее:

— А еще что-нибудь покажете?

Елена поневоле улыбнулась, вспомнив, что Чернхау ненавидел страшной ненавистью вопрос-просьбу, который ему регулярно задавали новички, особенно желавшие за пару дней подготовиться к поединку: «покажите прием». Или даже «приемчик», если страждущий хотел казаться знатоком.

Кажется, Ауффарт принял улыбку на свой счет. Что ж, почему бы и нет, уж точно не повредит.

— Покажу, — честно пообещала фехтовальщица. — На привале. Понадобится несколько мелких вещиц, которые не жалко будет испортить или потерять.

Например, пробки от пластиковых бутылок… хотя они появятся здесь через века. Если вообще появятся. Мысль о пробках напомнила грустные размышления Деда о флягах, тех самых, настоящих. Когда-то фляга — это звучало гордо, и многое значило, особенно для советского человека, не избалованного товарным изобилием. Их покупали, выменивали, делали сами, гордились, хранили, берегли. А затем пришла эпоха бездушного копеечного пластика, и он убил всю романтику.

Прискорбно, конечно, и все-таки Елена многое отдала бы за обычную ПЭТ-бутылку, чтобы пользоваться оной вместо стеклянной фляги в оплетке из ремешков. И, тем более, бурдюков, насыщавших воду неповторимым ароматом кожи, воска и прочей дряни