Мне нужно, чтобы плиты упали. Мне нужно, чтобы этот штабель — полтора десятка гранитных плит, полторы тысячи фунтов — рухнул на край подсыпки. Тогда песок пойдёт. Он пойдёт в сторону наименьшего сопротивления, туда, где пусто.
А пусто — под алтарём.
И четырёхсотлетняя плита поедет. Я не могу шевельнуть рукой. Меня держат двое, и на моей ключице лежит ладонь дракона, который сейчас выжигает из меня всё, чем я была.
Но у меня есть голос.
И у меня есть Гримо.
— Гримо! — кричу я.
Управляющий вздрагивает.
— Гримо, слушай меня! Ты пишешь донесение в Совет?!
— Виенна, замолчи, — рычит Вэйран.
— Ты пишешь, что я казнена?! — Я кричу изо всех сил, и голос рвётся. — Гримо, ты знаешь, что бывает за ложное донесение Короне?!
— Заткни её! — рявкает Вэйран.
Но Гримо уже смотрит на меня. Сухонький, лысеющий, с фиолетовыми от чернил пальцами. Человек, который служит не хозяину, а порядку.
— Гримо! — кричу я. — В моей куртке! На скамье! Под подкладкой, слева!
— Заткните её!!!
— Семь долговых расписок! — ору я. — С припиской его руки! Он скупил долги моего отца, чтобы меня купить! Сговор ничтожен, Гримо, я никогда не была его невестой, и приговор о краже незаконен!
Гримо стоит с пером в руке. Он смотрит на мою куртку.
— Он ведёт вас на плаху! — кричу я. — Ложное донесение, незаконная казнь и запрещённый обряд! Это три статьи, Гримо! Тебя повесят вместе с ним, и твоя подпись будет стоять на всех трёх бумагах!
Вэйран отрывает ладонь от моей метки.
На секунду.
Одну секунду.
Боль отпускает, и я вдыхаю.
— Гримо, — очень спокойно говорит Вэйран, поднимаясь. — Возьми её куртку и брось в огонь.
Гримо не двигается.
— Гримо.
— Милорд… — сипит управляющий. — Милорд, это правда? Про расписки?
— Возьми куртку.
— Я служу вам пятнадцать лет, милорд, — говорит Гримо. Голос у него тонкий, дрожащий. — Я вёл ваши книги. Я никогда не подписывал ложных бумаг.
Он делает шаг назад.
— Даже для вас.
Вэйран смотрит на него.
А потом идёт к нему через часовню.
И в этот миг я остаюсь без его ладони на своей метке, без его взгляда — и с двумя стражниками, которые всё ещё держат меня за руки, но которые смотрят не на меня, а на своего хозяина.
Пора.
Штабель плит стоит в двух шагах. Я подтягиваю под себя ноги — те, что стояли на коленях, — упираюсь стопами в гранит, вжимаюсь спиной в чужие руки и толкаюсь.
Изо всех сил.
Всем телом.
Глава 38. Обвал
Глава 38. Обвал
Я не могу дотянуться до штабеля. Я это знаю. Меня держат двое взрослых мужчин, и с места я не сдвинусь, даже если разорвусь.
Поэтому я и не пытаюсь.
Я бью ногой.
Не по плитам — по свече.
Она стоит на полу у самого края штабеля, толстая, в четыре пальца, в железном подсвечнике на треноге. Я сама её приметила, ещё когда меня вели по проходу, — потому что тренога стояла криво, одной ногой на подсыпке, и я, дура, подумала: как небрежно.
Мой сапог бьёт по треноге. Подсвечник опрокидывается, летит в сторону штабеля и с грохотом бьёт по нижней плите.
Ничего не происходит.
Разумеется, ничего.
Полторы тысячи фунтов гранита не сдвинуть железной треногой, и я это знаю лучше всех в этой часовне. Я и не собиралась их двигать. Я собиралась, чтобы Вэйран обернулся на грохот.
И он оборачивается.
— Держите её! — рявкает он.
Стражники дёргают меня вверх. И вот теперь — теперь, когда они меня тянут, — я перестаю сопротивляться и падаю на них всем весом. Мы валимся на пол втроём, прямо на разобранную подсыпку.
Песок.
Он подо мной. Сухой, сыпучий, четыреста лет пролежавший в темноте. Я запускаю в него обе руки по локоть и гребу.
— Что она делает?! — визжит Гримо.
Стражник хватает меня за плечо, переворачивает, замахивается.
Я гребу.
Не убегаю. Не бью. Гребу песок из-под края алтарной плиты — вбок, наружу, туда, где пусто, обеими руками, как собака роет нору. Кулак стражника обрушивается мне на скулу, и в глазах вспыхивает белым.
Я гребу.
Двадцать лет отцовской мастерской. Двадцать лет он мне твердил: камень весит, Виенна. Камень всегда весит. Он давит вниз, всегда вниз, и всё, что ты делаешь с камнем, ты делаешь против его веса.
А тут камень на моей стороне.
Он давит вниз.
И под ним больше нечему давить обратно. Первым это слышит не Вэйран и не я.
Это слышит гранит.
Из-под алтарного камня доносится звук — низкий, длинный, будто где-то очень глубоко кто-то тянет струну.
Все замирают.
— Что это? — говорит Гримо.
Плита оседает.
Всего на палец. Один палец на одном углу — том самом, из-под которого я выгребла песок. Но плита в четыре шага длиной, и палец на одном углу — это разрыв в четыре пальца на другом.
Штабель снятых плит у стены вздрагивает.
— Наружу! — ору я.
Стражник, который меня держал, отпускает и шарахается назад. Вэйран стоит посреди часовни и не двигается.
Он смотрит на алтарь.
— Нет, — говорит он.
Штабель едет.
Верхняя плита соскальзывает первой — медленно, почти лениво, — и обрушивается на пол с таким грохотом, что у меня закладывает уши. За ней вторая. Третья.
Полторы тысячи фунтов гранита валятся на разобранную подсыпку.
И песок идёт.
Он идёт весь сразу.
Четыреста лет он лежал спрессованный под полом, а теперь его разом стронули с одного края, и он течёт, как вода: из-под плит, из-под алтаря, из-под наших ног.
Пол уходит.
Я вижу, как под алтарным камнем открывается провал, как гранит кренится, как трескается стена за алтарём — по швам, по извёстке, ровно по линии. Часовне четыреста лет. Она стоит на этом полу.
Я поднимаюсь на четвереньки и ползу к дверям.
Крик.
Гримо бежит к выходу, прижимая к себе бумаги. Стражники несутся следом, отталкивая друг друга. Свод над нами начинает сыпаться. Я хватаю с пола свою куртку — ту, что лежала на скамье, — и на локтях, на коленях, по осыпающемуся полу ползу к дверям.
— Виенна!
Я оборачиваюсь.
Вэйран стоит на алтарном камне. Плита накренилась, и он стоит на её краю, и вокруг него всё едет и сыпется, а он стоит.
Он смотрит на меня.
— Ты это сделала, — говорит он.
Он не кричит. В этом грохоте я не должна была бы его услышать, но я слышу.
— Как? — говорит он. — Гранит. Четыреста лет. Как?
— Он лежал на песке! — кричу я.
И вижу, как он смеётся.
Он стоит на разваливающемся алтаре, и часовня рушится ему на голову, и он смеётся, запрокинув голову, — совершенно счастливо.
— На песке, — повторяет он.
Свод обрушивается.
Я выкатываюсь в дверной проём в тот самый миг, когда за моей спиной с грохотом уходит вниз крыша, стена и всё, что было часовней дома Дарген. Меня накрывает волной пыли и щебня.
Я лежу лицом в снегу, во дворе, обхватив руками свою куртку, и не могу вдохнуть.
Позади меня оседает гул.
Потом становится тихо.
Я поднимаю голову.
Часовни нет.
На её месте груда камня и оседающая белая пыль, и над этой грудой в чёрное небо поднимается медленный столб пыли, серый в лунном свете. Двор полон людей. Все выбежали: слуги, конюхи, стража. Они стоят молча и смотрят.
Я сажусь в снегу.
Куртка у меня в руках. Расписки — семь листов — целы: я чувствую их через подкладку.
Метка на ключице горит.
Не белым. Золотом.
Она горит ровно и жарко, как всегда, и по ней, откуда-то издалека, ко мне идёт волна — тёплая, злая, зовущая.
Он летит.
— Ваша светлость!
Я оборачиваюсь на крик.
Гримо стоит в десяти шагах, весь белый от пыли, прижимая к груди свои бумаги. Рядом с ним трое стражников, и все они смотрят не на меня. Они смотрят на груду камня.
Она шевелится.
Плита в середине завала вздымается и с грохотом отлетает в сторону. Из-под неё поднимается пар. Он выходит из завала сам.
