Знахарь IV (СИ) - Шимуро Павел

Бран молчал. Его кулаки были сжаты от усилия, которое требовалось, чтобы принять решение, которое ему не принадлежало.

— Хорошо, — выдавил он наконец. — Загон. Двойная стенка. Одна калитка. К полудню будет готов.

Он спустился с крыльца, и Кирена молча взяла топор и пошла за ним, и их шаги растворились в утреннем полумраке.

Аскер проводил их взглядом, потом повернулся ко мне. Его пальцы снова застучали по перилам.

— Сколько у нас времени, лекарь?

Я посмотрел на серое небо между ветвей. Биолюминесцентные наросты окончательно потухли, и наступил тот мёртвый час между ночным свечением и дневным полусветом, когда Подлесок погружается в серость, лишённую теней.

— До завтрашнего вечера. Когда подойдут колонны с юго-востока и запада, у стен будет больше ста обращённых. Бальзам ослепляет их, но не останавливает — они будут искать, ощупывать, проверять каждый метр. При такой плотности кто-нибудь найдёт брешь — гнилое бревно, плохо промазанный стык, место, где бальзам смыло дождём. Один контакт и маскировка сброшена. Дальше счёт уже пойдёт на часы.

Аскер перестал стучать. Его рука замерла на перилах, пальцы вжались в дерево.

— Часы, — повторил он.

Тарек встал с земли. Он стоял молча всё время совета, и теперь стоял молча, его рука лежала на древке копья.

Он посмотрел на меня. Я кивнул. Мы оба знали, о чём не было сказано вслух: если я пойду к Жиле, он пойдёт со мной.

…

Бран работал так, как работал всегда — быстро, молча, точно. К полудню внутренний загон у восточной стены был готов: два ряда брёвен с земляной забутовкой между ними, навес из шкур, перегородка, отделяющая красную зону от остальных. Одна калитка, узкая, в которую мог пройти только один человек. Дрен стоял у входа с короткой дубиной и выражением лица, которое не требовало пояснений.

Перенос больных занял два часа. Зелёные шли сами, двадцать три человека — уставших, грязных, но на ногах, и Бран разводил их по бригадам, раздавал задания, и его голос был тем якорем, за который эти люди держались, потому что пока есть задача, есть и смысл, а смысл — это роскошь, которую в осаде ценишь дороже хлеба. Жёлтых несли на носилках, двенадцать человек, из них четверо без сознания. Лайна шла рядом с каждыми носилками, проверяла пульс, зрачки, цвет ногтей, и её лицо не менялось, но руки двигались всё быстрее.

Красных перенесли последними. Девять тел, из которых только трое могли говорить. Подросток с чёрными руками и выпавшими зубами лежал на носилках неподвижно, и его дыхание было таким поверхностным, что казалось, грудная клетка вообще не двигается.

Я дал ему четверть дозы гирудина, отвернулся, и пошёл к южной стене, потому что там ждало единственное, что мог контролировать.

Корень ясеня у основания южного частокола был гладким, отполированным моими ладонями до матового блеска. Я сел, скрестив ноги, прижал обе ладони к коре. Закрыл глаза.

Контур замкнулся на выдохе.

Водоворот в солнечном сплетении раскрутился, и я сразу почувствовал разницу.

Двойное экранирование работало. Бальзам на стенах отражал сигнал мицелия. Бальзам на моей коже глушил остаточные помехи, которые просачивались через грунт. Шум исчез не полностью, но процентов на тридцать, и этого хватило, чтобы поток пошёл иначе.

Раньше энергия обтекала рубец. Я привык к этому за столько медитаций. Рубец на задней стенке левого желудочка был «неправильным прикусом» контура: поток упирался в фиброзную ткань, разделялся на два русла, огибал мёртвый остров с двух сторон и сливался ниже, теряя при этом процентов двадцать когерентности.

Сегодня поток не разделился.

Я ощутил это как физическое событие. Тонкая нить тепла вошла в край рубцовой ткани, туда, где живые кардиомиоциты граничили с мёртвым фиброзом, и не остановилась. Она пошла дальше в тело рубца.

Я чувствовал каждый миллиметр.

Фиброзная ткань не оживала. Рубец оставался рубцом, но в нём начали прорастать сосуды — крохотные, тоньше волоса, но функциональные. Васкуляризация. Кровоснабжение ткани, которая десятилетиями была ишемической пустыней.

Три удара сердца прошли через рубец напрямую, не обходя его, а сквозь него, и на эти три удара мой пульс стал таким ровным и сильным, что я забыл о больном сердце.

И тогда заметил другое.

Энергия, прошедшая через рубец, отличалась от той, что вошла в него. Как вода, пропущенная через угольный фильтр, теряет примеси и становится чище, поток на выходе из фиброзной ткани был… плотнее.

Рубец не просто препятствие. Он может стать частью контура.

Золотистое свечение разлилось перед закрытыми глазами:

[Эффект: «Рубцовый Фильтр» (Первичный)]

Энергетический поток, прошедший через фиброзную

ткань, демонстрирует повышенную когерентность.

Гипотеза: рубец функционирует как

естественный конденсатор потока.

Прогресс к 1-му Кругу Крови: 47% (+3%).

Автономная циркуляция: 18 мин 05 сек.

Фиброзный рубец: живая зона 4.4 мм (суммарно).

Васкуляризация: 12 микрососудов подтверждено.

ВНИМАНИЕ: при достижении 50% возможна

спонтанная автокалибровка контура.

Рекомендация: не прерывать сеанс

при достижении пороговой вибрации.

До пятидесяти всего три процента — один сеанс. Может быть, сегодня вечером, если удастся…

Крик разорвал тишину.

Загон был в сорока шагах. Я преодолел их быстрее, чем когда-либо бегал в этом теле, и влетел в калитку мимо Дрена, который стоял с побелевшим лицом, вжавшись в стену.

За перегородкой, в красной зоне, сидела женщина.

Та, что пришла вчера с мёртвым младенцем. Она сидела на земле, прижав свёрток к груди, и качалась вперёд-назад.

Лайна стояла в дверях перегородки, с прижатой ко рту ладонью.

— Лайна, — сказал я. Голос прозвучал ровнее, чем я ожидал. — Тело передаёт координаты. Сигнал идёт через землю к каждому обращённому за стеной. Маскировка бесполезна, пока этот маяк внутри.

Она опустила руку от рта. Сглотнула.

— Я попробую поговорить с ней.

Она шагнула за перегородку и опустилась на колени рядом с женщиной. Положила руку ей на плечо. Женщина не отреагировала, продолжала качаться и мычать, и маленькие пальцы продолжали скрести ткань, и этот звук был хуже любого крика.

— Послушай меня, — сказала Лайна. — Послушай. Я знаю, что тебе больно. Но то, что ты держишь… это уже не он. Ты понимаешь?

Женщина не слышала. Она была где-то далеко, в том месте, куда уходит рассудок, когда реальность становится невыносимой. Лайна повторила мягче, тише, наклонившись к самому уху. Потом ещё раз. И ещё. Женщина не реагировала.

Я думал о том, сколько минут маяк работает. О том, как далеко ушёл сигнал. О том, что каждая секунда промедления — это ещё один пакет координат, разлетевшийся по решётке. О том, что я мог просто подойти и забрать свёрток, и физически это было бы несложно, ведь женщина истощена и слаба, и я, даже в этом худом теле, справился бы за секунды.

Но стоял и не двигался, потому что есть вещи, которые нельзя делать, даже когда математика на твоей стороне.

Кирена появилась беззвучно.

Я не слышал, как она вошла. Она просто стала вдруг здесь, внутри перегородки, рядом с женщиной, и её широкая фигура заслонила свет факела — тень упала на мать и свёрток, и в этой тени Кирена опустилась на колени.

Она не говорила, а просто положила свою руку поверх руки женщины и держала так минуту, две.

На третьей минуте женщина замолчала. На четвёртой подняла голову и посмотрела на Кирену, и в её глазах не было понимания, только пустота. Кирена наклонилась к её уху и прошептала что-то так тихо, что никто не расслышал, только женщина.

И она разжала руки.

Медленно. Палец за пальцем.

Кирена взяла свёрток и поднялась. Прижала его к себе, и маленькие пальцы, лишившись плеча матери, начали скрести грубую ткань её рубахи, и она даже не вздрогнула.

Она вышла из загона, не оглядываясь. Понесла к восточным воротам, за которыми Бран развёл костёр для сжигания мёртвых.