Игры Ариев. Книга четвертая (СИ) - Снегов Андрей

Карол Снятинский — хранитель камня десятой Крепости — устроился в углу, демонстративно отстранившись от остальных. Его холодные серо-голубые глаза изучали присутствующих с откровенным презрением, а на тонких губах играла змеиная улыбка. Пять рун на его запястье мерцали золотом в свете факелов, и он время от времени поглаживал их, словно напоминая себе о собственной силе.

Аскольд выглядел измученным — постоянное напряжение последних дней оставило на его лице глубокие следы. Главный разведчик больше не скрывал своего мнения о необходимости союза с Новгородской. Горица сидела рядом с ним, нервно теребя край рукава — ее обычный оптимизм испарился без следа, оставив лишь тревогу и неуверенность.

Остальные командиры отрядов расположились вдоль стен — молчаливые тени, готовые поддержать любое решение Тульского. Не из преданности — из страха. Они видели, что произошло с Росавским, и не хотели повторить его судьбу.

Мы втроем — я, Свят и Юрий — сидели у окна, чуть в стороне от остальных. Через кровную связь я чувствовал напряжение моих братьев по клятве. Свят едва сдерживал нервозность — его нога подрагивала под столом, а пальцы то и дело тянулись к рукояти меча. Юрий внешне оставался спокойным, но я ощущал бурю эмоций под маской безразличия — решимость, граничащую с безрассудством, готовность идти до конца, чего бы это ни стоило.

Мне было неспокойно. Очень неспокойно. Взгляды наших командиров не были откровенно враждебными, но в их глазах читалась настороженность. Большинство из них поддерживали линию Тульского — не потому, что считали ее правильной, а потому, что не верили Новгородской.

О жестокости правящего семейства были наслышаны все. Истории о том, как Великий князь расправлялся с врагами, передавались из уст в уста, обрастая все более кровавыми подробностями. И не было ни единой причины верить в великодушие его дочери, княжны Веславы Новгородской.

Все кадеты уже знали о предложении, озвученном троицей красавиц. Слухи разносились быстрее ветра, искажаясь и преувеличиваясь с каждым пересказом. И большинство было склонно принять предложение — перспектива мирного окончания Игр выглядела слишком привлекательно после месяцев беспрестанно льющейся рекой крови и бесконечной череды смертей. Но против командиров, на запястьях которых красовалось множество рун, идти никто не хотел. Рядовые кадеты не были готовы к восстанию. Как, впрочем, и мы втроем.

Ярослав не пожелал обсудить с нами предложение о капитуляции, замаскированное под вступление в союз Крепостей. Он постоянно избегал меня, Свята и Юрия после визита посланниц. И это рождало тяжелые мысли. Иногда мне казалось, что с этого совещания мы живыми не выйдем. В воздухе висело предчувствие катастрофы — густое, вязкое, похожее на запах грозы перед ударом молнии.

Если Тульский решит устранить нас прямо здесь, я планировал продать свою жизнь очень дорого. Шесть рун на моем запястье пульсировали в такт сердцебиению, готовые вспыхнуть золотым огнем по первому зову. Столько же было только у самого Ярослава. В прямом бою один на один у нас были равные шансы, но здесь, в тесной комнате, окруженный его людьми…

В комнате стояла напряженная тишина, нарушаемая только треском факелов и тяжелым дыханием присутствующих. Мы поминутно поглядывали на дверь в соседнюю комнату — ждали Тульского. Он заперся там час назад, приказав никого не беспокоить, и теперь все сидели как на иголках, гадая, какое решение он примет.

Наконец дверь распахнулась, и на пороге появился Тульский. На парне лица не было — кожа приобрела восковой оттенок, глаза провалились так глубоко, что глазницы казались пустыми, а губы превратились в тонкую бескровную линию. Он больше походил на восставшего из могилы мертвеца, чем на живого человека.

Ярослав медленно прошел к своему месту во главе стола и тяжело опустился на стул. Он двигался как старик, словно боялся, что кости рассыплются от резкого движения.

— Итак, — голос Тульского прозвучал надтреснуто и устало — он явное не спал всю ночь. — О предложении Новгородской вы все знаете. Три апостольных княжича должны взять власть, а я… Я должен уйти в тень. Или в могилу, что более вероятно, несмотря на все их заверения.

Он медленно обвел нас взглядом, и я невольно поежился — в его глазах плескалось безумие, едва сдерживаемое остатками разума.

— Но прежде, чем мы приступим к обсуждению, — продолжил Тульский, сцепив пальцы в замок, — я бы хотел услышать, как к предложению Новгородской относятся рядовые кадеты. К чему склоняются они? Что шепчут по углам, когда думают, что их никто не слышит? Начнем с командиров наших Крепостей. Туровский?

Илья вскочил со скамьи словно ужаленный. Его круглое лицо покрылось испариной, хотя в комнате было прохладно.

— Единого мнения нет, — осторожно начал он, облизывая пересохшие губы. — Умирать, естественно, никто не хочет. Все устали от крови, от постоянного страха. Но уверенности, что апостольники не вырежут нас как овец ради рун, тоже нет. Люди помнят, что случилось с теми, кто доверился им в прошлом. В двенадцатой крепости примерно половина за союз, половина — против. Но это только на словах. Когда дойдет до дела…

Он развел руками, не закончив фразу. Смысл был ясен — когда дойдет до дела, кадеты пойдут за тем, кто окажется сильнее.

— У нас все против союза! — вдохновенно воскликнул Григорий Шкловский, вскакивая со своего места. — Все до единого готовы сражаться до последней капли крови! Никто не хочет склонять голову перед Новгородской! Мы верим в тебя, Ярослав! Верим, что ты приведешь нас к победе!

Лесть была настолько грубой, настолько очевидной, что по комнате прокатился едва слышный ропот. Тульский поморщился, будто от оскомины, но ничего не сказал. Дураком он не был и подхалимаж не любил, но новоиспеченный командир десятой Крепости, ослепленный желанием выслужиться, этого не учел.

Все прекрасно понимали, что Шкловский лжет. Новоприобретенная крепость еще зализывала раны после штурма и оплакивала два десятка погибших защитников, включая всех командиров. Кадеты Росавского ненавидели нас — это читалось в каждом их взгляде, в каждом движении. Они не могли быть на одной стороне с нами по определению. И уж точно они не горели желанием умирать за предателей и Тульского, который приказал убить их товарищей.

— В нашей Крепости ситуация неясна, — дипломатично заявила Горица, поднимаясь со своего места. — Большинство кадетов уходят от прямого ответа. Говорят одно, думают другое, а что сделают — знает лишь Единый…

Она замялась, подбирая слова.

— Договаривай, — приказал Тульский, и его голос стал жестким.

— Все устали, — выдавила Горица. — Все смертельно устали. От голода, от страха, от необходимости каждый день хоронить товарищей. Люди хотят, чтобы это закончилось. Любой ценой. И если княжна Новгородская предлагает мир…

— Боятся лишений и смерти, значит! — Тульский криво усмехнулся, обнажив пожелтевшие зубы. — То есть, большинство за союз⁈ За то, чтобы сдаться, поджав хвост, как побитые псы⁈

— Это можно предположить с большой долей уверенности, — ответила Горица, опустив взгляд.

В ее голосе прозвучало сожаление — она явно не хотела быть гонцом, принесшим плохие новости, которых, как известно, частенько казнят.

— Аскольд, что скажешь? — Ярослав перевел тяжелый взгляд на главного разведчика. — Что происходит за стенами наших Крепостей?

Аскольд медленно поднялся, и я заметил, как дрожат его руки. Он больше не пытался скрыть свою позицию — это было бессмысленно.

— Еще и суток не прошло с момента визита посланниц, — начал он, тщательно подбирая слова, — но поведение чужих разведчиков кардинально изменилось. Раньше они избегали контакта, держались на расстоянии. Теперь охотно идут навстречу, завязывают разговоры. И озвучивают предложение Новгородской всем нашим людям без исключения. Обещают золотые горы — безопасность, сытую жизнь, скорое окончание Игр. Говорят, что княжна Веслава готова простить всех, кто присоединится к альянсу. Всех, кроме…