Вездесущая Зефирка и Дракон в шоколаде 1 (СИ) - Шевцова Наталья

Высокий, плечистый, с загорелым лицом, сильными руками и мозолистыми ладонями, привыкшими к рыбацким сетям Ильмар Краюк владел одной из самых больших лодок в бухте – крепкой и основательной, с гордым именем «Серебряная чайка».

Кроме Ивка, у Ильмара Краюка было ещё трое сыновей – рослые, крепкие, с выгоревшими на солнце волосами они во всем походили на отца. Все трое с детства ходили в море, ловко управлялись с оснасткой, знали повадки местной рыбы, могли по одному взгляду на небо предсказать погоду точнее любого барометра и искренне любили море и рыбалку.

А вот Ивко…

Ивко от этой славной рыбацкой династии откровенно выбивался.

Худощавый, нескладный, с глазами в пол-лица и тонкими запястьями, он выглядел так, будто родился не на берегу, а где-нибудь в библиотеке при монастыре. Морская качка сводила его с ума уже на пятой минуте плавания, сети путались у него в ногах, а от одного запаха свежей рыбы у него заметно зеленело лицо.

– Ну не его это, – с откровенным сожалением в который уже раз вздохнул Ильмар. – Сначала думал, перерастёт, втянется… Мы ж не сразу на промысел его потащили. Сначала – на берегу помогал: сеть распутать, вёдра подать, наживку приготовить. Вроде ничего получалось. Ивко он вообще хороший мальчуган, старательный… Но стоит лодке только отойти от берега – всё. Стоит, как свечка, бледный, руки дрожат, ртом воздух хватает.

Мы все же рискнули. Взяли его как-то в короткий рейс – ну, чтоб понемногу привыкал, без выхода в открытое море. Всё-таки бухта, вода спокойная… Думали, справится. Но не успели отойти от берега, как его начало подташнивать. Сначала держался, старался не подавать виду. Потом сел в угол в обнимку с ведром: сам бледный, глаза стеклянные и так до самого возвращения на берег и просидел, извергая нутро в ведро.

Мы, конечно, посмеялись. Но Тея, это женка моя, мать Ивко, сказала – всё, довольно, над ребенком издеваться! И забрала его себе в помощники. И вот козу еще купила! Что б, мол, у старшеньких лодки, а у него коза.

И всё бы ничего – матери помогает, дело нужное. Но пацан же ж ведь, а не девчонка, чтоб возле мамкиной юбки крутиться! Другие мальчишки так: кто с отцом в море уходит, кто к кузнецу в подмастерья, кто на лошадях скачет, кто по деревьям лазает, да яблоки в соседском саду таскает, кто с рогаткой упражняется. А Ивко… то стирка у него, то уборка, то козу подоить, то кур покормить…

И мальчишки принялись подтрунивать: «Эй, Ивко, а ты косу уже заплёл?», «Эй, Ивко, а козе бантики повязал?», «Домовитая ты наша, может, и нам рубашки постираешь?», «Ты это, Ивко, когда замуж пойдёшь, позови – мы погуляем!», «Смотри, красавица, юбку не испачкай! А то мамка заругает!»

Да и парни постарше – те тоже, молодые ж еще дурные, им лишь бы поржать, вот и затравили мальца до того, что он стыдиться стал того, что матери помогает, – тяжело вздохнул рыбак. – Так что, госпожа берегиня, если вы его возьмёте, мы с женой вам век благодарны будем. Парень он не ленивый, сообразительный! И мамка его не только козу доить научила, но и пироги печь и прочую снедь готовить.

Я не то, чтобы была против, просто посчитала своим долгом напомнить:

– Но я как бы тоже не мужским делом занята…

Мой собеседник всплеснул руками и даже задохнулся от переполнивших его эмоций:

– Ну, сравнили тоже! Вы ж берегиня! Это ж совсем другое дело! Вы ж… вы ж при деле важном и силы уважаемой! Его не дразнить будут, что он с мукой да тестом, а наоборот, завидовать! Это ж почти как подмастерьем у магика быть! Только лучше!

– Так прям и лучше? – уточнила я, скрыв под иронией удивление. – Чем же?

– Как это чем?! – рыбак изумленно округлил глаза и снова всплеснул руками от избытка эмоций. – Да у вас же ж не пекарня будет, а святилище! У нас тут все знают, что у берегини выпечка – не просто вкусная, а с магией! Она и настроение поднимает, и удачу в делах приносит, и силы дает и болезни лечит. Но не всем, а только тем, кто берегиню искренне чтит. Кто с уважением к ней, с добром, кто благодарен – тому и польза, и благодать. А кто с насмешкой да со злом – тому, как говорится, мука мукой и останется.

Он понизил голос и торжественно-доверительно добавил:

– Потому как магия ваша – особая. Она самими богами вам дадена. А боги они обид не терпят. Кто их чтит, тот и защиту получает, и поддержку. Так что если Ивко у вас служить будет, это все равно, что он богам служить будет. А это благословение. Это почёт. И звать его будут не «маменькиным сынком», а помощником берегини! А это, – поднял он вверх палец, – две большие разницы!

Я едва удержалась от того, чтобы не уставиться на него с раскрытым ртом: «Правда, что ли? Ух ты!»

– Эм-м… спа-асибо за… добрые слова и за доверие, – пробормотала я, сделав себе мысленную «зарубку»: уточнить у мэра, действительно ли выпечка берегинь такая особенная или это просто местное суеверие. – Но пекарня еще…

– Так Ивко и белить, и красить, и полы мыть умеет! – не дав мне договорить, сообщили мне и тут же одновременно и поставили перед фактом, и атаковали вопросом: – Во сколько ему завтра быть? И где? Возле пекарни? Или у маяка?

– У пекарни. В десять утра, – ответила я, решив, что сопротивляться бурному энтузиазму, себе дороже. Вот уж воистину яблочко от яблоньки (если бы я умела так вести переговоры, цены б мне не было в базарный день).

– Будет, как штык! – заверили меня, затем поклонились, попрощались и ушли, оставив после себя лёгкий запах моря и ощущение, что меня только что ловко обвели вокруг пальца, не просто спихнув на меня воспитание проблемного подростка, но еще и обязали платить ему за то, что я его буду воспитывать!

Закрыв за отцом Ивко калитку, я на несколько минут задержалась во дворе, любуясь и наслаждаясь…Солнце уже опускалось к линии горизонта, окрашивая воду в море в оттенки расплавленного золота.

Ветер с залива дул теплый, влажный и терпкий – с запахом водорослей, соли и чего-то ещё... чуть горьковатого, как эхо воспоминаний.

Маяк за моей спиной отбрасывал длинную тень. Стены сияли свежей побелкой – в отличие от пекарни, маяк сам её подновлял. Свежеокрашенные ставни не скрипели, плиты у крыльца лежали ровно. Трава была аккуратно подстрижена – ровно настолько, чтобы босым ногам было мягко. Кусты благоухающей лаванды и пышно серебрящегося шалфея вдоль дорожки к калитке, несмотря на отличный аппетит Греты, были ровными, как по линейке: ни одной ломаной или торчащей невпопад ветки.

Не дом, а мечта!

И всё же я скучала по бабушкиному дому…

По покосившемуся крыльцу, на котором летом всегда стоял таз с ягодами.

По скрипучим половицам, от которых нельзя было утаиться – даже если идти очень-очень медленно и на одних только пальчиках.

По неровной дорожке из плитняка, где между камней упорно лез пырей, сколько бы бабушка его ни выпалывала.

По бабушкиной улыбке.

Но…

Бабушки давно уже нет. А я…

Я вздохнула.

Моя новая жизнь по-прежнему казалась мне ненастоящей.

Она мне нравилась. Но она была слишком уж волшебной – во всех смыслах слова – чтобы быть правдой.

Чтобы быть реальной.

Чтобы не быть сном.

Я снова вздохнула.

Ладно. Живем дальше. Ну или спим. Или галлюцинируем.

Развернулась, поднялась по ступеням… Дверь, как и обычно, отворилась при моем приближении сама. Мягко, с чуть уловимым щелчком, в котором мне всегда слышалось, радостное приветствие.

Внутри было тепло и сухо. Свет из окон падал полосами на вычищенный до блеска деревянный пол. На стене, рядом с лестницей, висел благоухающий душицей и зверобоем венок из сушёных трав – которого, я точно помнила, утром еще не было.

Гостиная встретила привычной тишиной: кресло у камина, стопка книг на столике, плед, который утром был небрежно брошен, теперь же лежал аккуратно сложенным.

Я скинула сандалии, поздоровалась с пустой комнатой, поблагодарила за доброту и заботу духа маяка, как я его звала про себя, и направилась вверх по винтовой лестнице.