Жизни голоса. Опыт о близости - Гумбрехт Ханс Ульрих

Барт обрисовывает сложность и (не только интеллектуальную) притягательность узла голоса при помощи двойной стратегии, два компонента которой взаимодействуют, не будучи дискурсивно комплементарными. Смелостью так поступать и обусловлен прорывной характер его размышлений. Прежде всего он показывает, как (а иногда и почему) те или иные понятия западной философской традиции никогда в полной мере не схватывают явления, которые он пытается определить, и по ходу дела парадоксальным образом приближает нас к их пониманию. В то же время он иллюстрирует тему, активируя возможные воспоминания читателей о выступлениях таких певцов, как Фишер-Дискау или Панзера.

В силу, по-видимому, практической необходимости такая двойная процедура оказывается неизбежной в любом интеллектуальном тексте о голосе. Что касается эпистемологической стороны, на самом деле ситуация еще сложнее, чем описывает ее Барт, поскольку для большинства случаев, связанных с узлом голоса, классическое различие между разумом и телом, строго говоря, одновременно работает и не работает. Работает оно для голоса как средства артикуляции пропозиционального содержания, а не работает для другого феноменального слоя, который Барт называет «зерном голоса». Именно это состояние фундаментальной неоднозначности в функционировании существующих концептуальных и дискурсивных традиций и не позволяет рассматривать нашу тему в рамках последовательной – индуктивной или дедуктивной – аргументации, как предполагало бы первоначальное название моей книги «Феноменология человеческого голоса».

Похожая проблема касается соотношения между феноменами голоса и концепцией присутствия (presence), увлекавшей меня на протяжении всей моей карьеры 7. Совершенно очевидно, что присутствие в смысле латинского prae-esse («быть перед»), то есть присутствие как пространственное измерение, которое не может не возникать между нашими телами и другими материальными объектами окружающей среды, играет решающую роль в узле голоса. Однако нет способа отделить «присутствие» от «прорастания значения» в голосе так же четко, как я попытался предложить при помощи типологического различия между «культурами присутствия» (presence cultures) и «культурами значения» (meaning cultures). Ибо, если вернуться к обсуждаемой выше парадоксальной формуле, голос и является, и не является феноменом присутствия.

Подобные трудности, вероятно, и подтолкнули моего друга Еву Гильмер к рассудительно-меткому замечанию, что «голос» представляет собой «сумбурную тему», не поддающуюся, как уже говорилось, эпистемологически стройному и дискурсивно непрерывному изложению 8. Проблема, однако, не ограничивается темой голоса или даже явлениями, принадлежащими к онтологии индивидуального существования. Похоже, она возникает всякий раз, когда мы пытаемся думать или писать о человеческой жизни, не сводя понятие жизни, как мы обычно поступаем в гуманитарных науках, к ее нефизическим измерениям 9. С этой точки зрения многочисленные концептуальные трудности, которые я объединил при помощи выражения «узел голоса», из причины избегать столкновения с этой темой во всей ее сложности превращаются в импульс принять ее. Если мы хотим рассматривать явления человеческой жизни нередукционистским образом, нам следует признавать и преодолевать эпистемологические трудности как «сумбурные темы». Не будучи, разумеется, единственным таким случаем, человеческий голос, возможно, обладает потенциально образцовым статусом.

Если учесть отсутствие единого решения, которое могло бы притязать на феноменологическую и эпистемологическую необходимость, какая структура изложения хорошо подошла бы для всеобъемлющей книги о человеческом голосе? Пытаясь найти практический ответ на этот вопрос, я вспомнил, как более десяти лет назад мучился с похожей проблемой в поисках формы для книги «Атмосфера, настроение, Stimmung» (Atmosphere, Mood, Stimmung). Тот факт, что это было связано с понятием, которое по-немецки обозначается словом (Stimmung) с тем же корнем, что и Stimme («голос»), побудил меня вернуться к уже испытанному решению. Быть может, наиболее эффективная стратегия всестороннего представления сумбурных тем – это очертить (circumscribe) их в почти буквальном смысле этого слова. Это означает, что мы, с одной стороны, оставляем пустым дискурсивное пространство систематически необходимого, но эпистемологически невозможного развертывания темы, а с другой – окружаем это концептуальное зияние серией эссе о частных аспектах и конкретных явлениях, относящихся к делу. Не имея релевантного порядка или логического конца и, как мы увидели на примере эссе Ролана Барта «Зерно голоса», тяготея к иллюстрированию своих тем отдельными яркими примерами, подобная ограничивающая подача заведомо не претендует на какую бы то ни было завершенность. В то же время отсутствие соответствующей тематической структуры позволяет читать разные главы моей книги независимо друг от друга – главное, чтобы оставалось место для напоминания и повторения некоторых основных концептуальных предпосылок.

В чем интеллектуальный – и, пожалуй, даже экзистенциальный – смысл попытки определить человеческий голос? Чем это отличается от центробежного плюрализма, предлагаемого в коллективных сборниках наподобие составленной Дорис Колеш и Сибиллой Кремер книги «Голос»? На мой взгляд, определение границ голоса и предполагаемый в связи с этим процесс понимания соответствуют тому, как мы проживаем свою жизнь, – обычно не слишком об этом задумываясь. Мы проживаем жизнь, задействуя наши телесные и умственные способности в постоянном переключении между различными экзистенциальными измерениями: от сна и сновидений до еды, прогулок, вождения, профессиональных занятий, говорения, слушания других, чтения художественной литературы, наслаждения музыкой или пейзажем, секса, совершения покупок, размышлений об инвестициях и снова сна. Эти измерения всегда переплетаются и накладываются друг на друга, но едва ли хоть раз проживаются дважды в одинаковом порядке. Наши ежедневные экзистенциальные путешествия, таким образом, рождают интенсивность и скуку, насыщенность и истощение – без существенного ядра или логически необходимой концовки. Поэтому название «Жизни голоса» кажется подходящим для книги, в которой подобные экзистенциальные линии прослеживаются без какой-либо феноменологически адекватной структуры. Чем лучше мне удастся показать разные измерения голоса – соседствующие, накладывающиеся друг на друга, переплетающиеся, – тем увлекательнее должна стать эта книга.

Шесть следующих глав охватывают круг тем: от различных социальных эффектов голоса до пространных размышлений о его возможном статусе в историческом времени и того, каким образом голоса пронизывают индивидуальное существование и вместе с тем выходят за его пределы. Глава 2 начинается с вопроса о том, существует ли человеческий эквивалент привычки некоторых животных метить территорию при помощи многократно издаваемых звуков. С этой точки зрения во второй главе разрабатывается чрезвычайно гибкое понятие экзистенциальных пространств, которые восходят к отношениям удаленности и близости между телами отдельных людей и преимущественно регулируются физическим вмешательством их голосов. Хотя в нашу электронную эпоху эти экзистенциальные пространства, как ни удивительно, как будто по-прежнему выступают основной тканью повседневной жизни, они едва ли когда-либо достигали статуса стабильной габитуализации или институционализации, что затрудняет понимание процессов их возникновения, трансформации и исчезновения, а также, вероятно, объясняет, почему при всей их повсеместной распространенности мы обычно осознаём их лишь смутно.

В главе 3 мы перейдем от экзистенциальных пространств, возникающих из голосовых взаимодействий, как ткани обыденной жизни к порыву «подпевать» другим голосам, рождающему сообщества особого типа. Эти социальные формы, в отличие от обычного предмета социологии – социальных форм, основанных на знании, – предполагают наличие определенных телесных функций и охватывают тела в их материальном присутствии (для этого особого вида общности я, не имея в виду никаких религиозных коннотаций, использую теологическое понятие «мистические тела»). В качестве знакомого примера мистических тел мы рассмотрим коллективное распевание стадионных толп. Этот подход потребует, во-первых, выдвинуть предположение о различии между разговорными и певческими голосами, а во-вторых – проанализировать один особый режим атмосферной интенсивности, некоторые неожиданные эффекты (включая способность, именуемую в Евангелии «говорением на языках») и некоторые неизбежные опасности (прежде всего насилия), высвобождаемые функцией голосов в мистических телах.