Жизни голоса. Опыт о близости - Гумбрехт Ханс Ульрих

Иногда ритуалы, связанные с совместным пением, порождали теории об оторванном от содержания восприятии голосов как о средстве доисторических состояний человеческой социальности – этот вопрос рассматривается в главе 4, посвященной различным пластам взаимоотношений между голосами и временем, понятом как история. В еще большей степени, чем предшествующие обсуждения голосов и разных типов социальности, их историчность раскрывает широкий спектр разных онтологических слоев, концептуальных разрывов и практических проблем, имеющих отношение к нашей сумбурной теме. Разумеется, у нас нет источников, которые документировали бы голоса из времен до изобретения звукозаписи незадолго до начала XX века. Но хотя это совершенно справедливо для тысячелетий, на протяжении которых человеческий голос должен был превратиться в средство артикуляции смысла, мы можем посмотреть на мифологические рассказы, обращающиеся к этому возникновению и его условиям. С точки зрения своей эпистемологической неоднозначности голос оборачивается пробным камнем для гегелевского утверждения, согласно которому органы тела не могут принадлежать к тому, что Гегель считает измерением истории, поскольку они не выступают посредниками между Мировым Духом и духом отдельных людей. В конечном счете наша сосредоточенность на статусе человеческого голоса в историческом времени предлагает не какое-нибудь одно центральное, всеобъемлющее понимание, а множество иллюстраций и проблем, подталкивающих к осмыслению экзистенциальных последствий онтологической и эпистемологической сложности голоса.

Последние три главы посвящены различным примерам из человеческой жизни, когда воздействие голоса выходит за пределы индивидуального контроля и влияния. Голос отца стал для меня травмирующим потому, что я не мог избежать неприятных сцен, которые он вызывал в моем воображении, или хотя бы смягчить их. В главе 5 мы вернемся к различным аспектам взаимодействия голосов и воображения. Тот факт, что галлюцинации прежде всего, притом вполне спонтанно, ассоциируются у нас с голосами, показывает, что в динамике нашего духа голоса занимают позицию господства и авторитетности. Однако для понимания этого нечасто упоминаемого статуса необходимо выработать новую концепцию воображения, которая позволит распознавать особое влияние слуховых впечатлений и их последствий на наш разум.

Глава 6 посвящена голосам, которые, по мнению некоторых религиозных людей, принадлежат трансцендентным существам. Вместо того чтобы понимать голоса как плод человеческого воображения, три классических монотеизма описывают эти феномены как голоса своих божеств. Как разные мифологии и теологические традиции описывают – или воображают – эти голоса и как такие голоса соотносятся и взаимодействуют с индивидуальным светским существованием? Отталкиваясь от этого вопроса, мы обнаружим удивительное расхождение. В иудаизме Тора представляет голос Бога во множестве форм и тональностей, объединяемых, по-видимому, желанием придать контакту с трансцендентностью онтологически невозможную непосредственность. Христианские писания, напротив, отделяют голос Бога от сферы боговоплощения и, соответственно, от жизни Иисуса. Бог и глас Божий остаются далекими, требуя делегирования определенных ролей и функций священникам. Иное отличие наблюдается в исламе, который как будто бы сумел утвердить безусловный авторитет Бога без обращения к таким антропоморфным понятиям и образам, как голос. Завершается же предлагаемое в этой главе обсуждение связи голоса с теми или иными уровнями трансцендентности (в смысле онтологического превосходства) размышлениями о привычной ассоциации индивидуальной совести как высшей ступени внутрипсихического и, следовательно, светского авторитета с неким странно нейтральным (для большинства из нас) голосом.

В заключительной главе я перейду к совсем иному (в моем случае преимущественно приятному) чувству захлестнутости реальными индивидуальными голосами (по большей части в записи), которые оказались для меня совершенно необходимыми; без них я в буквальном смысле не мыслю своей жизни. Еще с детских лет (вероятно, из‑за отсутствия в моем образовании классического оперного пения) голоса некоторых исполнителей популярной музыки дарили мне утешительную, а подчас даже экстатическую радость физической близости, которую я воспринимаю как нечто непреодолимо притягательное и вместе с тем неподвластное личному выбору. Таких исполнителей пять: Элвис Пресли, Эдит Пиаф, Дженис Джоплин, Уитни Хьюстон и Адель. Их голоса встретились мне случайно, подобно фигурам родителей, братьев и сестер, определяющих нашу жизнь на том превосходящем нашу волю горизонте, который мы именуем судьбой. Оглядываясь назад, я полагаю, что голоса Элвиса Пресли, Эдит Пиаф, Дженис Джоплин, Уитни Хьюстон и Адель становились для меня решающими в некие переходные моменты, даря опыт субстанциальной близости, которая не могла бы возникнуть из личных встреч или бесед. Скорее, они дарили мне ощущение и даже уверенность, будто я могу ухватиться за нечто такое, что не позволяет сбиться с пути и сгинуть в бесформенной сложности.

Пусть я и не намерен преподносить такую безличную близость и возможность держаться за нее в качестве окончательного тезиса или того экзистенциального измерения, к которому движется вся эта книга и последняя глава в частности, они сгущают и конкретизируют возможный результат обращения к сумбурной теме голоса с ее различными перспективами. Я думаю, это соответствует пронизывающему нашу индивидуальную жизнь чувству смежности «во плоти» с другими людьми – смежности, а не единства во плоти, потому что мы не можем оставить или преодолеть собственные тела как условие индивидуального существования. И все-таки смежность – в большей степени, чем просто некое общее состояние, – располагает к духовной связи с другими людьми, которая постоянно дифференцируется и распадается на изменчивые степени пространственной близости и дистанции, связывающие и разделяющие нас с другими. Это всегда присутствующее и никогда не бывающее стабильным соотношение в пространстве – вызов, который пропускают через себя и впитывают наши голоса.

2. Голоса и экзистенциальные пространства: ткань повседневных миров

При виде одинокого пешехода, разговаривающего вслух тоном, характерным для диалога, и сопровождающего свою речь оживленной мимикой и жестикуляцией, лет пятнадцать-двадцать назад я, пожалуй, решил бы, что этот человек страдает галлюцинациями. В те времена подобное поведение еще не заняло своего места в моих ожиданиях. Но по мере учащения таких встреч даже я, совершенно наивный по части того, что могли предложить молодые на тот момент отрасли Кремниевой долины, поневоле узнал: эти прохожие не галлюцинируют, а вербально взаимодействуют с другими людьми, отсутствующими в пространстве. От моего внимания ускользнули едва заметные устройства, позволяющие им слышать звук чужих голосов и передавать звук собственных.

Несмотря, однако, на это открытие, я ощущаю в таком поведении одну явную нехватку, которую мне до сих пор трудно принять. Пусть мой разум и способен легко дорисовывать образы тел и реакций других людей, к которым могут обращаться эти одинокие ораторы, мне недостает если не конкретного восприятия, то хотя бы впечатления совместно занимаемого ими пространства, которое, соответственно, объединяло бы их и в котором звучали бы по меньшей мере два голоса разной тональности. Поэтому одинокие речи на ходу, несмотря на мою осведомленность об их природе, по-прежнему кажутся мне проявлением патологии.

Первое выражение, которое приходит на ум при попытке сформулировать, чего именно мне недостает в этой сцене, – «социальное пространство». Но затем я замечаю, что эти два слова предполагают измерение и определенную степень институциональной стабильности, которые неформальным беседам, в сущности, не свойственны. Примерами таких устоявшихся социальных пространств с участием голосов служат парламенты с их протоколами, классы и другие ситуации преподавания на разных образовательных уровнях, а также собрания, необходимые для таких сложных форм богослужения, как, например, разновидности христианской литургии. Те, кто действует или функционирует в таких рамках, усваивают определенные социальные знания, охватывающие хореографию движений собственного тела, комплементарные ожидания относительно чужих телодвижений, а также ритмические ориентиры для использования голосов. В мою недолгую бытность министрантом в 1950‑е годы, когда богослужение еще велось на латыни, я осознал, что в этом контексте функции голосов в значительной степени освобождены от артикуляции какого-либо смысла. Отвечая на два слова священника «Dominus vobiscum» четырьмя словами «Et cum spiritu tuo», мы неизбежно создавали устойчивое, надежное, а в каком-то смысле и зримое социальное пространство, хотя содержание этих слов отнюдь не было для нас ясным. «Ритуалы», как можно назвать большинство социальных пространств в собственном смысле, часто подчиняют созидаемый ими смысл преимущественно негласным правилам телодвижений.