Фатум - Ананасова Серафима

– Никакой, – тихо ответила Валя. – Ты идиотка? Мы на шестом этаже.

Действительно. На секунду в голове промелькнула мысль: «Сбежать. Нужно свалить отсюда», но я отмела ее. Каким же я собираюсь быть психологом, если не смогу взять себя в руки и успокоить двух парализованных страхом людей, сидящих передо мной, а потом слетевшую с катушек подругу, которая сейчас беснуется в комнате? Трусливая часть меня хотела думать, что Вика просто словила белую горячку. Это никак не объясняло звуков, доносившихся из комнаты, но предполагать другое я себе запретила.

– Она что, швыряет в стены саму себя? – подал голос Ваня.

Я вздрогнула. Его лицо не выражало никаких эмоций. То, что ему плохо, выдавали только прилипшие к вспотевшему лбу пряди волос.

– Я не знаю, Вань, – медленно ответила я, глядя ему в глаза. – Мы не узнаем, пока она не выйдет.

– Кто там с ней в комнате? Кто? В квартире нет никого, кроме нас.

– Я не знаю.

– Я не хочу, чтобы она выходила, – прошептал он.

Внутри все сжалось. А ведь правда. Я не знаю, какой вариант пугает меня больше: тот, в котором происходящее в комнате никогда не закончится, или тот, в котором Вика выходит оттуда. Стоп. Нет, нет, нет. Мы сами даем дорогу панике. Ее можно сдерживать, хотя бы пытаться. Если мысленно опустишь руки, она затопит тебя враз и ты захлебнешься. Нужно сдерживать ее до последнего. Тогда есть небольшой шанс, что она отступит.

– Она наша подруга, и с ней просто что-то случилось там, в комнате. Скорее всего, она просто перепила и ей там что-то… мерещится, – добавила я, сглотнув. На большее меня не хватило.

Мы просидели в полной прострации на кухне еще минут десять. Я лишь однажды обратилась к Вале, спросив ее, когда это вообще началось.

«Глеб ушел, минут через пятнадцать вы с Ваней отрубились, и где-то через полчаса все началось. Топот, грохот, и она орет то же, что и сейчас: уходи, уйди, отвали, все в этом духе», – ответила она.

Наконец все стихло. Стихло так же резко, как и тогда, когда я стояла у двери и ждала ответ Вики. Просто оборвалось. Я прикусила губу. Сейчас она выйдет оттуда. По крайней мере, я надеюсь, что выйдет именно она.

Но ничего не происходило. Минута, две. Пять. Я сидела лицом к коридору и пыталась глубоко дышать, чтобы не рухнуть в обморок. Не хотелось бы оказаться без сознания в квартире, в которой происходит такое.

На секунду я прикрыла глаза, потому что от перенапряжения в них началась резь, а когда открыла, она стояла в конце коридора. Ни звука открывающейся двери комнаты, ни звука ее шагов. Секунду назад ее не было в коридоре – и вот она стоит. Вроде бы наша Вика, только бледнее обычного.

Отклеив сухой язык от неба, я пробормотала:

– Вика? Это ты?

Она сделала шаг вперед. Я подскочила на стуле, инстинктивно отпрянув назад.

– Спокойно, – слабо улыбнулась она. – Это я. Все в порядке. Есть сигареты?

Я боялась отводить от нее взгляд. Вдруг, если я это сделаю, она исчезнет и кошмар с воплями и дракой в комнате продолжится? За моей спиной послышалась возня, затем раздался голос Вали:

– Вот, возьми. Я специально спрятала одну пачку, чтобы все не скурили.

Вика медленно зашагала по коридору. Липкий страх, сжимавший желудок все это время, немного ослаб только тогда, когда она шикнула на Ваню, согнав его со стула, уселась, закурила и сказала: «Да не ссать, это правда я». Ваня, медленно и с опаской обойдя Вику, уставился на ее спину.

– У тебя майка порвана сзади.

– Знаю, – ответила она.

– Это защитная реакция психики, ты не должна из-за этого переживать, – доносилось откуда-то из-под толщи воды.

Вика смотрела в стену.

– Не кори себя за это, люди часто впадают в ступор в стрессовых ситуациях, – продолжал бубнить голос, – просто их мозг таким образом пытается себя обезопасить от травмирующих мыслей и эмоций, но, если тебе захочется поплакать, не держи это в себе.

– С чего ты взяла, что я корю себя?

– Я твоя мать, и я могу догадываться, что с тобой происходит.

– Не можешь. – Вика медленно перевела взгляд на нее. – А еще ты даже на секунду не можешь перестать читать лекции и побыть человеком, а не училкой. У тебя нет другого тона, кроме менторского, только вот я – не твоя ученица.

– Твоего отца нет уже две недели, и ты не проронила ни слезинки. Ни в день его смерти, ни на похоронах, ни после. Я переживаю за тебя.

– Ты ведь не думаешь, что чем громче человек рыдает, тем ему больнее? – скривилась Вика. – Мам, пожалуйста, иди в свою комнату. Когда мне потребуется твоя консультация, я дам знать.

– Тяжело тебе придется в этой жизни, – вздохнула женщина. На носу у нее были очки в черной прямоугольной оправе. «Учительские» очки.

Взяв со стола чашку с чаем, она вышла из комнаты.

Вика все так же неподвижно сидела на диване, поджав под себя ноги, и смотрела в стену. В комнате горела одна настольная лампа, толком не освещавшая ничего, кроме горы тетрадок и книг на письменном столе. Шторы были плотно задернуты, чтобы свет фонарей с улицы не проникал в комнату.

– Она зануда, – донесся из угла странный механический голос.

Вика прикусила губу, стараясь дышать спокойно и медленно.

– Она зануда, – повторил голос из темноты.

– Пап, – прошептала Вика, зажмурившись, – пожалуйста, хватит. Мне страшно. Зачем ты здесь? Почему ты не уходишь?

– Ты моя птичка, – ответил голос, – я не хочу уходить.

Внутри все сжалось. Птичка – так он называл ее. До момента, пока конкуренты по бизнесу не превратили его лицо в кровавое месиво, выстрелив в упор, предварительно переломав руки и ноги. Ее отца хоронили в закрытом гробу, она не видела его тела, но все равно знала, как оно выглядит. Не из-за того, что ей это описали.

Просто он стоял в углу ее комнаты.

– Птичка, я хочу пить. Принеси мне воды, мне так хочется пить, – донеслось из темноты.

– Пап, ты умер. Ты больше не можешь ни пить, ни есть, ты умер.

Ее трясло мелкой дрожью. Лишь бы он не выходил из темноты, лишь бы не выходил и стоял там, где стоит.

Ответа не последовало. Вика глубоко вдохнула и задержала воздух. Господи, вот бы он ушел. Мертвый отец стоял в углу ее комнаты со дня похорон.

Две недели назад, после поминок, которые вызывали у Вики такое же отвращение, как свадьбы или корпоративы, она зашла в свою комнату и рухнула на диван, не включая свет и не раздеваясь. Чувствуя, как в больном желудке жжется пара стопок водки, опрокинутых без закуски, она думала о том, что вот так бы и лежать до конца жизни. Молча, не двигаясь, в темноте. А потом просто перестать существовать. Это не было отчаянием или болью. Просто огромная, опустошающая усталость. Она уже потихоньку проваливалась в тяжелый, тревожный сон, но тут из угла комнаты донеслось: «Принеси попить». От неожиданности она подскочила на диване и громко выругалась:

– Блядь! Кто? Кто здесь?!

Тишина.

– Это папа.

– Что?!

Вместо ответа от густой тени в углу отделилась фигура. Мужской силуэт как-то ломано, дергаясь, словно марионетка, начал двигаться к незашторенному окну. Дойдя, он замер в неестественной, перекошенной позе – наклонившись набок, руки свисали плетями. Свет от фонарей бил ему в спину, но Вика все равно разглядела лицо. Остатки лица. Кровавый фарш, мутные, подернутые пленкой глаза, перекошенный рот. Это действительно был ее папа. Она всегда узнает его, даже таким.

С тех пор отец не уходил из ее комнаты. Мать не видела его, видела только Вика. Он редко говорил что-то осмысленное, в основном просто просил дать ему попить. Кажется, он не понимал, что умер.

– Птичка, дай папе воды, – снова донеслось из угла.

– Папа, оставь меня, – тихо ответила Вика. – Если ты все еще мой папа, уходи отсюда, я прошу. Я больше не могу. Я люблю тебя, ты это знаешь, и я никогда не смогу смириться с твоей смертью. С такой смертью. Идет расследование, но тем, кто это сделал, скорее всего, удастся легко отделаться, ты ведь сам это понимаешь. Их не упекут, у них слишком много денег и связей, я ничего не могу с этим сделать. Пожалуйста, не делай мне еще больнее. Пожалуйста, уходи из моей комнаты, умоляю.