Невеста не из того теста (СИ) - Мордвинцева Екатерина

У меня перехватило дыхание. В глазах потемнело, поплыли чёрные и багровые пятна. Вся боль, все унижения, вся накопленная за месяцы ярость и отчаяние поднялись комом в горле, смешавшись с леденящим душу страхом за того единственного, кто был для меня по-настоящему дорог. За того, чьё присутствие было моим единственным утешением в этом аду.

— Отдай его, — мой голос прозвучал хрипло, чужим, низким тоном, полным неподдельной угрозы. Я почувствовала, как по рукам пробежали знакомые мурашки, кожа на ладонях запылала. В глубине груди что-то дрогнуло, тлеющий уголёк, оставшийся после визита к Вельде, вспыхнул ослепительным, неконтролируемым пламенем. Воздух вокруг меня затрещал, зарядившись статикой.

— Или что? — Каэлан фыркнул, но в его глазах мелькнула тень неуверенности. Он почуял исходящую от меня опасность. — Опять будешь царапаться, как дикая кошка? Или, может, призовёшь своего рогатого друга? Тот был повеселее.

Он сделал резкое движение, имитируя бросок мешка на каменный пол. Это было последней каплей. Предательство, ложь, угрозы — всё это я ещё могла как-то выносить. Но угроза ему, тому, кто был беззащитен и доверял мне…

Из моих сжатых кулаков, помимо моей воли, вырвались снопы коротких, багровых, ядовитых искр. Они с шипением рассекали воздух, оставляя после себя запах озона и палёной пыли. Громоздкая ваза, стоявшая на соседней консоли, с треском лопнула, осыпаясь осколками.

— Ага! Вот оно! — торжествующе, почти ликующе крикнул Каэлан. — Я знал! Наконец-то!

И прежде чем я успела что-либо понять, он с силой, на которую, казалось, был не способен, швырнул дёргающийся мешок не на пол, а в ближайшее высокое арочное окно с витражным стеклом. Раздался оглушительный, хрустальный грохот. Осколки цветного стекла, словно слезами, брызнули во все стороны, и маленький свёрток исчез в чёрной бездне ночи за окном.

— Мартин! — мой крик был нечеловеческим, полным такого всепоглощающего отчаяния, боли и ярости, что он на мгновение заглушил музыку и гул в зале. Вся моя сущность, всё то тёмное, дикое, необузданное, что Вельда высвободила во мне, рванулось на волю с такой силой, что каменные стены задрожали. Тёмная, вихревая энергия, цвета грозовой тучи, окаймлённая багровыми молниями, заплелась вокруг меня, поднимая с пола пыль и клочья платья. Я была готова смести его, смести всё на своём пути, разрушить эту проклятую академию и всех в ней.

— Караул! Помогите! Остановите её! Она совсем обезумела! — рядом раздался пронзительный, идеально поставленный крик, полный притворного, леденящего душу ужаса.

Я обернулась. В дверях зала, озарённая светом сотен свечей, стояла Мариса. Её лицо было бледным, глаза неестественно широко раскрыты, одна рука в драматическом жесте была прижата к груди. Она была картинкой невинности, застигнутой врасплох чудовищем.

— Она нападает на студентов! — голос её звенел, разносясь по коридору. — Она в ярости! Она хочет всех убить! Смотрите! Смотрите на неё!

Двери зала распахнулись настежь, и в коридор хлынула волна гостей — напудренные аристократы в парче и шёлке, магистры в тяжёлых парадных мантиях, смущённые и перепуганные студенты. Все они увидели меня: стоящую в центре хаоса, с искажённым от ярости и горя лицом, с тёмной, бушующей магией, клубящейся вокруг, как предвестница бури, с разбитым окном за спиной, из которого тянуло холодом ночи.

Но прежде чем эта буря вырвалась наружу и смела всё, между мной и Каэланом возникла высокая, тёмная, незыблемая фигура. Рихард. Он не смотрел на меня с гневом или осуждением. Его взгляд был странным. Сосредоточенным. Твёрдым. И в самой его глубине таилось что-то, что я не могла разглядеть — не жалость, нет, что-то иное.

— Ясмина, — его голос прозвучал негромко, но с такой неоспоримой, властной силой, что вихрь энергии вокруг меня дрогнул, потерял фокус. — Остановись. Всё кончено. Опусти руки.

— Но он… — я задыхалась, слёзы текли по моим щекам ручьями, смешиваясь с пылью. — Мартин… он…

— Тише, — он сказал это мягче, и в его глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее понимание. — Доверься мне. Всё уже решено.

Его спокойствие было ошеломляющим. Оно действовало как ушат ледяной воды на моё разгорячённое сознание. Магия во мне заколебалась, пошла на спад.

— Рихард, осторожно! Ради всех богов, отойди от неё! — закричала Мариса, пробираясь вперёд сквозь толпу, её лицо было залито «искренними» слезами. — Она не контролирует себя! Она опасна! Это тёмная магия! Её нужно немедленно изолировать, пока она не убила кого-нибудь!

И тут из толпы, медленно, с насмешливым, скрипучим смешком, вышла ещё более неожиданная фигура, чем разъярённая студентка с магией.

— Опасна, говоришь? — проскрипела Вельда. Она была в своём самом «нарядном» грязном платье, с паутиной в волосах и с тем же самым, вечно недовольным выражением лица. Она остановилась и уставилась на Марису с таким нескрываемым, глубинным презрением, что та инстинктивно отступила на шаг, будто от удара. — О, да, дитя моё, опасность тут определённо есть. Но исходит она, уверяю тебя, не от неё.

В зале воцарилась гробовая, оглушительная тишина. Все замерли, заворожённые зрелищем: разгневанная девушка, ректор, прикрывающий её собой, рыдающая «невеста» и старая, страшная ведьма, появившаяся словно из-под земли.

— Эта девица, — Вельда ткнула своим костлявым пальцем в меня, — всю свою сознательную жизнь проходила в оковах покруче тюремных. В её медальон, подарок покойной матери, было вплетено заклятье подавления воли и магического дара. И поверх — ещё одно, очень изящное, очень тонкое. Заклятье подмены судьбы. Кто-то очень хотел, чтобы она оставалась серой, незаметной мышкой, пока другая блистала в украденном свете.

Она медленно, как хищник, повернулась и уставилась на Кларису, которая стояла на пороге зала, бледная как смерть, с лицом, на котором застыла маска ужаса.

— Ты, матушка, большая мастерица по зельям и тихим, грязным ритуалам. Небось, у своей дочки все способности таким же манером «развивала»? Украсть силу у одной дочери и подсунуть её другой, выдав за «истинную пару» дракону… — Вельда покачала своей страшной головой. — Это даже для меня, старой грешницы, цинично. Шедевр чёрного искусства, ничего не скажешь. А как ты от матери девчонки избавилась? Не хочешь рассказать?

Крики, возгласы негодования и ужаса прокатились по толпе. Клариса, увидев, что все взгляды обращены на неё, попыталась бежать, отступая вглубь зала, но путь ей тут же преградили стражники в начищенных до блеска кирасах и с гербами на плащах. Рихард, оказывается, подготовился ко всему.

— Ложь! Это всё гнусная ложь и наговор! — визжала Мариса, но её голос, полный истерики, тонул в нарастающем гуле возмущённой толпы. — Эта ведьма сама всё подстроила! Она хочет опозорить нашу семью!

Но её слова уже никто не слушал. Стражники, получив от Рихарда короткий кивок, взяли под руки и её, и её мать. Лицо Кларисы было искажено гримасой животного страха, а Мариса рыдала — на этот раз, возможно, самыми настоящими слезами ярости и отчаяния.

Я стояла, не в силах пошевелиться, глядя, как рушится тот самый мир, что так долго, так жестоко давил на меня. Правда. Горькая, уродливая, шокирующая правда вышла наружу, и под её светом рассыпались в прах все иллюзии, все интриги. Я чувствовала не триумф, а огромную, всепоглощающую пустоту и усталость. Словно я годами тащила на себе неподъёмный груз, и вот его внезапно сняли, и я не знала, что делать с этой невесомостью.

Рихард подошёл ко мне. Шум вокруг как будто стих, отступил. Он смотрел на меня, и его лицо, всегда такое бесстрастное и уверенное, сейчас было иным. Напряжённым. Полным боли и… стыда.

— Ясмина… — он начал, и его голос, обычно такой твёрдый, дрогнул. —Нет слов, чтобы описать глубину моего провала. Я был слеп. Ослеплён ложным чувством, подстроенной судьбой. Я причинил тебе невыносимую боль. Публично отверг, унизил… — он замолчал, с трудом подбирая слова. — Прости меня. Я умоляю.