Травница и витязь (СИ) - Богачева Виктория

Выплюнув это, он развернулся, хлестнув плащом воздух, и прошагал к воинам, что его поджидали. На коня взлетел одним махом, поводья из рук мальчишки-отрока вырвал с такой силой, что его повело вперед, и бедняга едва не свалился под копыта. Толпа хлынула в стороны, расступившись, и отряд сотника Станимира быстрой стрелой вылетел с площади.

— Княжич, — кто-то, повиновавшись приказу Стемида, спешился и подвел жеребца Крутояру.

Тот обернулся: возле Вячко также топтался кметь, держа под уздцы коня.

— Уходим, — велел новоградский наместник.

Крутояр забрался в седло, десятник подсадил сперва обмякшую, словно неживую Мстиславу, затем запрыгнул сам, кто-то походя подхватил Лютобора, и они также ускакали прочь. Едва ступили за ворота терема, Стемид соскочил на землю и принялся раздавать приказы.

— Всех в городище разыскать и вернуть, — кричал он. — Чтоб каждый кметь на подворье очутился до полудня! Никакого торга, никаких гуляний.

На шум стеклось немало людей, и вскоре перед теремом образовалась толпа. Появилась на гульбище и жена наместника, Рогнеда Некрасовна. Одного взгляда ей хватило, чтобы почуять неладное. Особенно долго всматривалась она в Мстиславу, замершую подле кобылы, с которой ее снял Вячко. На ее непонятный, не девичий, но и не бабий платок.

— В горнице потолкуем, — велел Стемид и зашагал первым. — А Ждан где? — спросил, поравнявшись с женой.

Легкая рябь тревоги прошла по ее лицу.

— Так тебя разыскивать отправился...

— Так он и нашел. Я велел ему в терем воротиться, — помрачнел наместник. — Своевольный мальчишка. Ну, коли не явится к полудню... — пробормотал Стемид сквозь зубы и сжал кулак.

Перешагивая через ступени, он поднялся на крыльцо и вошел в терем. За ним — Крутояр, а после него — Вечеслав и Мстислава. Перед любопытным носом Лютобора захлопнули дверь.

— Что за заговор с норманнами? — спросил Стемид, едва они остались в горнице без чужих ушей.

Он повернулся к Мстиславе, но смотреть на нее избегал. Та с трудом отлепилась от сруба, к которому прижималась лопатками, и выпрямилась.

— Четыре зимы назад тот северный князь Рюрик сговорился с боярскими родами... потому его пустили в городище, потому и не прогнали. И перед битвой замыслили предательство… — она прервалась и облизала сухие, искусанные губы. — Наш отец прознал... к нему пришел каяться кто-то из них... переписал все имена да послание от князя Рюрика передал.

Сделав судорожный вздох, Мстислава вновь замолчала.

— Не многовато ли ты знаешь для девки, дочери воеводы? — с недоверием прищурился Стемид.

— Отца пришли убивать в ночь битвы. Тогда и узнала, — два пятна румянца вспыхнули на бледных щеках Мстиславы. — Станимир там тоже был.

И она перевела взгляд на свои пальцы, в которых судорожно комкала подол богатого платья боярышни.

— Твое слово — против него, — жестко сказал Стемид. — Станимир — добрый воин, новоградский защитник. Как он по тебе убивался — все видели. До сих пор жену не взял, по тебе ссохся.

— Он убийца! — воскликнула Мстислава. — Лжец! Истязатель!

— Твое слово — против него, — наместник покачал головой. — А после того, что Станимир рассказал на площади... — и он красноречиво замолчал. — Тебе никто не поверит.

Мстислава слушала его, мелко-мелко дрожа.

— Довольно, воевода, — не выдержав, вперед ступил мрачный, черный лицом Вечеслав.

— Ты тоже помолчи, — огрызнулся на него Стемид. — Притащил не пойми-кого из леса на нашу беду.

И, прежде чем Вячко вскинулся, поспешил заговорить Крутояр.

— Она спасла мне жизнь. Дважды, — строго напомнил он.

Долг платежом красен, и он не собирался забывать, что обязан Мстиславе. Потому повернулся к ней и спросил, постаравшись, чтобы голос звучал спокойно.

— Чем слова свои подтвердишь? Может, видаки были? Тогда, четыре зимы назад?

— Коли были, то больше их нет. Или Станимир уморил, или сами... как наш дед Радим, — тихо отозвалась она и стиснула зубы, подавив всхлип.

По старику она тосковала.

— Была грамотка, ее дед Радим сберег. Но Станимир отобрал, когда увез нас в свой терем. Не ведаю, что теперь с ней. Сжег, верно.

— Какая грамотка? — почуяв что-то, в Мстиславу вновь вцепился Стемид.

— С именами да письмом от князя Рюрика.

Крутояр чуть не застонал от разочарования и раздражения.

— Да чего ты молчала-то? Отчего раньше не рассказала правду? Когда Лютобор поведал, чьи вы дети? Почему про заговор смолчала?! — воскликнул, горячась.

Мстислава обожгла его таким взглядом, которого он никогда прежде ни у какой девки не видел.

— Я не хотела идти с вами, княжич, — поджав губы, напомнила она. — И ногой не хотела ступать в Новый град, потому что знала, что Станимир не прекращал нас искать. А мой брат — глупый мальчишка, который не разумел, что болтал.

— Ты могла отдать грамотку, пока ее не забрал твой жених, — вмешался Стемид. — Нынче-то легко про нее говорить. Мол, Станимир повинен, вот и весь сказ. А доказывать как будешь?

Крутояр скривился, когда заметил, что к глазам Мстиславы прилили слезы. Чувствовал он себя скверно. С одной стороны — набросилась на девку, напали с вопросами жестче, чем иной раз нападали с мечом. Но с другой — коли говорит она правду, то... то эту правду придется им отстаивать, им за нее кровь проливать.

Они рассорятся с Новым градом, лишатся союзника и все это из-за слов одной девки. А коли она лжет? Наговаривает на Станимира, чтобы скрыть свой позор?

— Отчего ты молчала? — не унимался наместник Стемид. — Отчего не отдала грамотку, как узнала, что перед тобой — ладожский княжич?

В отчаянии Мстислава попятилась и вновь прислонилась лопатками к срубу. Они загнали ее в угол, и Вечеслав, который топтался возле нее, выглядел так, словно с него кожу сдирали живьем.

— Воевода... — вступился он во второй раз. — Дай ей передохнуть хоть малость.

— Ей еще перед князем нашим стоять, — Стемид мотнул головой. — Да перед всем честным новоградским людом. Пусть говорит!

— Я боялась позора! — доведенная до отчаяния, воскликнула Мстислава. — Коли я рассказала бы про грамотку, Станимир бы растрепал... то, что он на площади рассказал... — ей сделалось стыдно, и она понизила голос до шепота.

— А позор, все одно, тебя нашел, — Стемид усмехнулся с нехорошим прищуром. — Что ж ты нынче не побоялась? Косу у всех на глазах отрезала. Да еще жених разболтал, что промеж вами было.

Тут уже даже Крутояру стало жалко Мстиславу, и он шагнул вперед. Довольно с нее нынче, достаточно она натерпелась.

Но злые, жалящие слова воеводы неведомо как придали ей сил.

Горькая усмешка искривила ее губы, и она отозвалась мрачным, леденящим душу шепотом.

— Бывает, воевода, что уже ни позор, ни смерть не страшны. Лишь бы не жить, как скотина бессловесная.

Мстиславе никто не успел ответить, потому как в горницу влетел запыхавшийся Ждан, пасынок наместника. Его глаза расширились, когда он увидел не только названного отца, но и княжича, и ладожского десятника, и девку, и он поспешно выпрямился, одной рукой одернул рубаху, другой пригладил встрепанные волосы.

Облизав сухие губы, торопливо сказал Ждан, заметив, что Стемид нахмурился.

— В городище неспокойно... люди собираются на площади, требуют ответов. Говорят, мы смуту наводим.

— Мы? — переспросил Крутояр, вскинув брови.

— Ладожский конец, — кивнул Ждан.

— Вот так раз, — кривовато усмехнулся наместник. Он перевел строгий взгляд на Мстиславу. — Ты правду говоришь? Разумеешь, что будет, коли ты солгала? Будет война.

— Я бы поклялась, но мне нечем, — тотчас отозвалась она. — Отца и мать убили, косы у меня больше нет. Могу поклясться жизнью Лютобора. Моей-то тебе будет мало, воевода.

Жгучая крапива, а не девка, как есть крапива!

— С девок клятв не берут, — напомнил Вячко, пока Стемид боролся с противоречивыми чувствами.

— Надо вытащить Сквора на стену, пусть послушает сотника Станимира и других, коли с ним придут, — вмешался Крутояр.