Восхождение Морна. Том 8 (СИ) - Орлов Сергей

Хитро, ничего не скажешь.

Ну или Роза таким образом прикрывает Серафиму, разбавляя свежую вину старой и непонятной. Тоже вариант.

Да что ж такое-то. Мне всё меньше нравится этот разговор. Наде доверять больше нельзя. Серафиму ко мне подослали. А что дальше? Окажется, что и Сизого на самом деле никто не продавал, и вся история в Рубежном была одним большим спектаклем? И на самом деле он не непосредственный птенец-балагур, а продуманный и матёрый, мать его, голубь? Который ещё и актёр просто отличный.

Где-то за дверью снова что-то стукнуло, тише и глуше, чем в прошлый раз. Я даже не повернул голову.

Ну нет. Такой многоступенчатый план даже этот самый Хозяин придумать не мог. Слишком уж сложная комбинация выходила. И совершенно не стыковалась с психотипом прошлого Артёма, на который должен был опираться Хозяин во время своих расчётов.

Прошлый владелец этого тела даже не посмотрел бы в сторону химеры, не то, чтобы её покупать. Да ещё и за пять тысяч золотых, которых у него, по сути, и не должно было быть.

Так что нет, голубь — наш.

Тем временем Роза посмотрела на меня с искренней мольбой.

— Артём… ты можешь не говорить ей… хотя бы о том, что её к тебе подослали? Это очень важно… для меня.

Тут даже эмоции читать не надо было, чтобы понять одну простую вещь. Роза искренне любила Серафиму. Да, какой-то своей любовью, ненормальной, не совсем здоровой, любовью человека, который в принципе не особо способен на это чувство. Я бы даже сказал, что Роза все последние годы выплёскивала на Серафиме материнские чувства, которые так и не успела дать Алисе. Запас не растрачен, а вылить его уже некуда, вот и нашёлся другой адресат.

И, может быть, она видела в Серафиме молодую версию себя. Гордую, сильную, преданную собственному роду и сосланную на край мира. На тот самый край, на котором сама Роза сейчас отчётливо сидит и потихоньку с него сползает.

— Не скажу, — пообещал я.

В конце концов, эта информация могла разрушить не только память Серафимы о Розе. Она могла разрушить и наши с Серафимой отношения. Я свою ледяную подругу уже неплохо знал. Зная её эмоциональность, я понимал, что она быстро сделает себя же во всём виноватой и начнёт грызть… грызть… грызть… пока это не выльется в один из двух возможных вариантов: ненависть к себе или ненависть ко мне.

Парадоксально? Согласен. Но в любом случае Серафима найдёт виноватого, и мало тому точно не покажется, а меня в равной степени не устраивает ни один из этих вариантов. Так что пусть всё идёт как идёт, тем более что о связи Серафимы и Розы знаем только мы трое, и расширять этот круг я пока не собираюсь.

Я перевёл взгляд обратно на Розу. Она сидела неподвижно, чуть подавшись вперёд, и по её лицу было видно, что моего «не скажу» ей оказалось достаточно. На большее она и не могла рассчитывать.

Я медленно потёр ладонью лоб. Кожа была тёплая и липкая, и пальцы по ней слегка соскользнули, а под пальцами что-то тихонько звенело, как звенит в ушах после громкого хлопка. То ли отголосок утреннего пробуждения огня всё ещё гулял у меня по нервам, то ли это просто усталость собиралась в голове в одну тяжёлую точку, потому что с того самого момента события неслись со скоростью обдолбанного курьера, которому обещали большую премию.

— Всё, Артём, — наконец произнесла она. — Больше у меня ничего для тебя нет. Если что-то ещё всплывёт в голове, я скажу. Но я честно всё перебрала и больше сказать нечего…

— Верю.

И в ту же секунду за дверью что-то коротко зашуршало, и она открылась.

Первой в комнату вошла Виктория. За ней — Надя, с небольшой холщовой сумкой через плечо. Замыкал эту процессию чуть запыхавшийся Марек. Который, видимо, несся через всю Сечь на полной скорости, а обратно, не удивлюсь, тащил Надю на себе, ибо так было быстрее.

Я остался сидеть на кровати у стены. Бутылка вина по-прежнему стояла у меня в ногах. Подниматься я не стал, ноги после всей сегодняшней беготни уже сами решили, что хватит с них на сегодня геройства.

Надя коротко кивнула мне у порога, не задерживаясь, прошла прямо к креслу с Розой. Не садилась, не суетилась, не охала. Просто склонилась над здоровым плечом, аккуратно отвела ворот платья и посмотрела на то место, куда лекарь полчаса до этого втирал свою травянистую дрянь.

— Так, — сказала она негромко. — Дайте больше света, кто-нибудь.

Марек, не дожидаясь повторной просьбы, шагнул к низкому столику у стены, подхватил оттуда магический светильник и поднёс его ближе к креслу. Светильник у него в руке отозвался ровным тёплым свечением, разгораясь сильнее по мере того, как Марек его наклонял, и через секунду над плечом Розы лёг плотный круг жёлтого света, в котором стало видно каждую складку кожи и каждый волосок на её виске. Надя кивнула ему, мол, нормально, держи так, и в этом круге света наклонилась к шее Розы вплотную.

И в этом же круге света я наконец смог разглядеть то, что до сих пор видел только через Оценку. В обычном зрении чёрная нитка выглядела совсем по-другому. Это была не нитка, а тонкая разветвлённая жила, тёмная до синевы, шедшая от точки под челюстью Розы вниз, обходившая ключицу с внутренней стороны и уходившая под платье. И от этой жилы отходили мелкие усики, тоньше волоса, на которые при обычном беглом взгляде внимания бы никто и не обратил, но в плотном жёлтом свете магического светильника они проступали отчётливо, как сетка трещин на старой эмали.

Надя смотрела на эту жилу пару секунд молча. Потом выпрямилась.

— Это точно проклятие на основе чёрной свивки, — сказала она ровно. — Саму свивку я в работе видела один раз в жизни, и больше видеть не хотела бы. Узор от неё ни с чем не перепутаешь, а тут поверх него ещё и магия легла. Работал кто-то, кто хорошо знает, с чем имеет дело.

Она повернулась ко мне.

— Зелье у меня с собой. По описанию ходока, оно эту дрянь нейтрализует. Но я никогда не видела, чтобы его применяли. И, честно говоря, я бы предпочла проверить на маленьком участке, прежде чем спаивать ей полную дозу.

Я кивнул.

— Делай, как считаешь нужным.

— Тогда мне нужно остаться с ней наедине. Все остальные — за дверь.

Я мысленно вздохнул. Видимо, сегодня у этой комнаты день такой — людей пускают и выпускают, как через турникет.

— Слышали? — сказал я. — Виктория, Марек, наружу. Я тоже выйду, если Надя скажет.

Надя на меня посмотрела, секунду подумала.

— Ты останься. Нужно будет её придержать…

Виктория и Марек вышли. Виктория, разумеется, на пороге задержалась на лишнюю секунду, как бы между делом окинула комнату взглядом, отмечая взаимное расположение всех присутствующих, и только потом закрыла за собой дверь.

Эх… Никакого доверия.

Надя достала из сумки две маленькие склянки. Одна была мутно-зелёная, вторая — почти чёрная, и когда она её слегка взболтнула, внутри что-то тяжело перекатилось.

— Сначала обезболивающее, — сказала она, поворачиваясь к Розе. — Будет очень больно. Свивка — это всегда боль, по-другому с ней никак, потому что само зелье работает через эту боль, разрывая через неё связь яда с твоими магическими каналами. Обезболивающее её не уберёт совсем, но хотя бы притупит. Главное, чтобы ты не потеряла сознание раньше времени.

Роза молча кивнула. Здоровая половина рта на секунду дёрнулась, как будто Роза хотела пошутить, но передумала.

Надя поднесла зелёную склянку к её губам, и Роза сделала несколько мелких глотков. Поморщилась. Я смотрел на её горло и видел, как глоток прошёл вниз, как Роза на полсекунды задержала дыхание, чтобы зелье улеглось.

— Подействует через минуту, — сказала Надя. — Подождём.

Минута прошла в полной тишине, и я невольно начал прислушиваться к тому, что доносилось снаружи. А «Источники» жили своей обычной вечерней жизнью, совершенно не осознавая, что их хозяйка вот-вот может распрощаться со своей жизнью.

Из какого-то дальнего номера за пару коридоров от нас глухо пробивалась музыка, кто-то перебирал струны и пел приятным мужским голосом, и сквозь стены до меня долетал не текст, а только мотив, неторопливый и тёплый. Откуда-то ниже по этажу к этому мотиву добавился короткий женский смех, прокатился волной и так же быстро сошёл на нет, как будто за смеющейся захлопнули дверь.