Колодец желаний. Исполнение наоборот (СИ) - Тамга Чулпан

Они приблизились, стараясь ступать как можно тише, замирая на месте с каждым новым пульсом света. Сияние исходило от... установки. Такой, какой Артём никогда не видел ни в архивах, ни в худших кошмарах о несанкционированных практиках. Это не было алтарём или магическим кругом. Это была инженерная конструкция, но инженерная в кошмарном, извращённом смысле, где логика служила не порядку, а хаосу.

В центре пустого пространства, на полу, испещрённом странными, выжженными или протравленными кислотой узорами (не рунами, а скорее спиралями неверных интегралов и обрывками машинного кода), стояла... рама. Собранная на скорую руку из старых, ржавых водопроводных труб, толстенных медных шин, стеклянных колб и реторт, в которых переливалась и медленно пульсировала густая, тёмная жидкость, похожая на отработанное машинное масло, смешанное с сиропом. К раме были приварены, привинчены, примотаны изолентой части от компьютеров — системные блоки с вырванными начинками, платы с паяными перемычками, мигающие светодиоды, снятые с дешёвых гирлянд. Всё это было опутано паутиной проводов и... нитей. Тонких, серебристых, будто из жидкого металла или сплетённых фотонов, которые тянулись от рамы к стенам, к потолку, к самым тёмным углам цеха, теряясь в темноте. Они пульсировали слабым, синхронным с колбами светом, и с каждой пульсацией воздух в цехе сгущался, становясь вязким, тяжёлым для дыхания, словно его заменили на сироп.

В самом центре рамы, в самом плотном переплетении проводов и нитей, как паук в середине паутины, висел кристалл. Небольшой, размером с кулак, мутный, как обледеневшее грязное стекло. Но внутри него копошилось, переливалось, билось что-то тёмное. Не просто тень или дым. Это был сгусток каких-то ускользающих форм, мелькающих букв, обрывков лиц, вспышек цветов — всего и ничего одновременно. Он выглядел живым. И смертельно больным. И ненасытно голодным.

— Господи... - выдохнула Вера, прикрыв рот ладонью, чтобы не закричать. Её глаза были широко раскрыты, в них отражалось мерцающее уродство.

Артём стоял, не в силах оторвать глаз. Его мозг, привыкший к схемам, регламентам и чистым потокам данных, лихорадочно пытался проанализировать увиденное, разложить на компоненты, но они не складывались в рабочую модель, только в диагноз. Это был гибрид алхимической реторты и серверной стойки, собранной сумасшедшим. Примитивный усилитель, сращенный с приёмником и фильтром наоборот. Нити — проводники, тянущиеся к Эфиру? Антенны? Кристалл — резонатор? Накопитель? Или... раковая опухоль на теле реальности?

Он поднял сканер, не глядя. Показатели зашкаливали, стрелки бились об ограничители. Излучение было чудовищным, но... сфокусированным, целенаправленным. Оно не расползалось по цеху, как должно было бы по всем законам магической термодинамики, а концентрировалось в плотном, искажённом поле вокруг кристалла. Поле, в котором правила, судя по всему, диктовал не здравый смысл и не законы физики, а чистая, необузданная, инфантильная воля.

— Это... инкубатор, — тихо, беззвучно прошептала Вера. Она смотрела не на установку, а куда-то сквозь неё, и её глаза были остекленевшими, будто она видела не глазами, а чем-то другим. — Морфий... он говорит. Он говорит, что это инкубатор. Для желания.

Артём с трудом перевёл на неё взгляд. Её лицо было бледным, почти прозрачным в этом свете.

— Для какого желания?

— Не для одного, — её голос был монотонным, как будто она надиктовывала. — Для... идеи желания. Для самого понятия «хочу», лишённого всего. Контекста. Осторожности. Страха. Стыда. Чистого, всепоглощающего, первородного «ХОЧУ, ЧТОБЫ ВСЁ БЫЛО ПО-МОЕМУ, СЕЙЧАС ЖЕ». Он выращивает не исполнение, а... жажду. Абсолютную. И она будет заразительна.

Слова, сказанные шёпотом, повисли в ледяном, тяжёлом воздухе. Они звучали абсурдно, безумно. Но глядя на эту пульсирующую, больную конструкцию, в них нельзя было не поверить. Это была не магия в привычном понимании. Это было насилие над самой природой хотения.

«Он выращивает его. Как вирус в чашке Петри. Чтобы выпустить в Колодец. В момент, когда все захотят сильнее всего»

, - донёсся голос Морфия. Он звучал хрипло, с трудом, будто каждое слово вытягивали из него клещами, и это причиняло боль.

«И тогда... всё пойдёт по его сценарию. Без фильтров. Без правил. Только «хочу» и «получай». Цепная реакция. Ад из розовых пони, внезапных богатств и разорванных на части соседей, которые захотят одного и того же»

.

— Надо это уничтожить, — прошептал Артём, и его руки сами потянулись к планшету, к интерфейсу дистанционного отключения, к протоколам экстренного вмешательства. — Сейчас. Пока он не активировал это полностью. Пока есть шанс вызвать перегрузку...

— Не торопитесь, коллеги, — раздался спокойный, бархатный, почти ласковый голос из темноты за спиной.

Они оба вздрогнули, резко обернулись, ослеплённые собственным фонарём и светом установки.

Из тени между двумя ржавыми станками, будто материализовавшись из самой тьмы, вышел Кирилл Левин.

Он был одет не в своё дорогое, безупречное пальто, как в прошлый раз, а в практичный тёмный комбинезон, похожий на рабочую одежду сварщика или лаборанта, только сшитый из дорогой, матовой ткани. На руках — тонкие кожаные перчатки без пальцев. Лицо его, освещённое теперь мерцанием его же творения, казалось почти классически красивым, скульптурным, если бы не глаза. Глаза цвета холодного янтаря, в которых не было ни злобы, ни фанатичного безумия. Была лишь абсолютная, ледяная уверенность в своей правоте. И живое, почти научное любопытство к ним, как к интересным подопытным.

— Я рад, что вы приняли приглашение, — сказал он, делая несколько неторопливых шагов вперёд. Он не приближался угрожающе, не делал резких движений. Скорее, как хозяин роскошного, но опасного сада, встречающий незваных, но долгожданных гостей. — И особенно рад, что вы вдвоём. Я рассчитывал только на инженера Каменева, но присутствие журналистки Поляковой... это приятный бонус. Ваш фамильяр, кстати, уникальный экземпляр. Настоящая редкость — спонтанная кристаллизация разочарования. Живой памятник тому, что происходит, когда ИИЖ говорит «нет».

Морфий на шее Веры съёжился в крошечный, твёрдый, холодный шарик, словно пытаясь стать невидимым, раствориться. Он не шевелился и не издавал ни звука.

— Левин, — выдавил из себя Артём. Он инстинктивно встал чуть впереди Веры, блокируя её собой, хотя понимал всю условность этого жеста. Его рука медленно потянулась к пряжке ремня, палец нащупал шероховатую кнопку активации. — Ваша деятельность нарушает шесть статей Кодекса магической безопасности и представляет прямую угрозу стабильности городского эфирного поля. Вы должны немедленно прекратить...

— О, пожалуйста, не надо, — Кирилл махнул рукой, как отмахиваются от надоедливой, но безвредной мухи. — Мы прекрасно знаем, что ваш Кодекс — это фикция. Красивая обёртка для системы подавления. Оправдание для того, чтобы кастрировать человеческие мечты, подрезать им крылья ещё до взлёта. Вы же видите? — он мягким, почти любовным жестом кивнул в сторону пульсирующей установки. — Видите, на что способна настоящая, неогранённая магия, когда ей не мешают ваши фильтры и согласования?

— Это не магия! — выкрикнула Вера из-за спины Артёма. Её голос дрожал, но не от страха, а от ярости, чистой и горячей. — Это... уродство! Ты берёшь самое тёмное, самое эгоистичное, самое инфантильное, что есть в людях, и лелеешь это, как ребёнка! Ты не освобождаешь, ты заражаешь!

— Я беру самое искреннее, — поправил её Кирилл, и его голос оставался спокойным, лекторским, будто он объяснял простую истину упрямым студентам. — Страх, злость, тоска, жажда власти, жажда любви, боль одиночества — это и есть двигатель. Это чистое топливо. Ваш Институт учит людей подавлять это. Стыдиться. Приглушать. А я говорю: обнимите это. Признайте. Возьмите в полные руки. И тогда... - он широко, театрально раскинул руки, и тени от его фигуры, гигантские, искажённые, заплясали на стенах цеха, как демоны, — тогда вы станете творцами своей реальности. Богами. Пусть на мгновение. Пусть ценой хаоса вокруг. Но это будет ваш хаос. Ваше, а не навязанное свыше, творение.