Колодец желаний. Исполнение наоборот (СИ) - Тамга Чулпан

— Ценой жизней и рассудка других? — холодно, отчётливо спросил Артём, отсекая эмоции. Его палец уже лежал на кнопке, готовый к нажатию. — Ценой того, что слепое, буквальное желание одного сломает жизнь десятку других? Как с Алёной? Как с теми, чьи искажённые портреты сегодня раздавали на площади, как конфетти из кошмара?

— Алёна? — Кирилл нахмурился, как бы с усилием вспоминая. — Ах, да, милая девушка с навязчивым поклонником. Она получила то, что хотела. Внимание. Полное, тотальное, безраздельное. А то, что она не подумала о последствиях, о цене... Разве это моя вина? Я всего лишь честный исполнитель. В отличие от вас. — Он посмотрел прямо на Артёма, и в его взгляде, таком спокойном, вспыхнул холодный, безжалостный огонь презрения. — Вы берёте чужую мечту, такую хрупкую, такую яркую, такую полную жизни, и пропускаете её через свои фильтры, свои протоколы, свои комитеты по этике. И на выходе получается серая, безопасная кашица, которую уже и желанием-то назвать нельзя. Вы не исполняете желания. Вы их хороните. По частям. И берёте плату за похороны.

Артём почувствовал, как у него закипает кровь где-то глубоко внутри, но холодный разум тут же заливал эту вспышку ледяной водой анализа. Эта спокойная, логичная манера, эти извращённые, но отточенные, как бритва, аргументы... Они били точно в цель. В ту самую точку сомнения, которая грызла его изнутри всё эти годы работы, каждую ночь, когда он подписывал отчёты об «успешной нейтрализации потенциально деструктивного запроса».

— Есть вещи, которые нельзя исполнять буквально, — сквозь зубы, с усилием проговорил он. — Есть ответственность перед другими. Есть этика. Есть реальность, у которой есть свои законы, и ломать их — значит ломать всё.

— Этику придумали слабые, чтобы ограничивать сильных, — улыбнулся Кирилл, и в его улыбке не было злобы, только сожаление. — Но мы отвлеклись. Вы пришли сюда не спорить о философии, верно? Вы пришли, чтобы остановить меня. Или... понять, как это сделать. Каков же ваш план, инженер Каменев? Отправить экстренное сообщение в ваш Институт? Попытаться дистанционно отключить моё детище через заднюю дверь в прошивке? — Он кивнул на планшет в руках Артёма. — Попробуйте. Мне искренне интересно, сработают ли ваши протоколы, ваши пароли, ваши чипы против того, что создано вне всяких протоколов, по законам чистой, недифференцированной воли.

Артём не стал отвечать. Он перевёл взгляд на планшет, нажал заранее подготовленную, замаскированную команду — попытку дистанционного взлома и вывода установки из строя через гипотетические уязвимости в её энергетической схеме, которые он рассчитал на основе данных со площади. Экран планшета мигнул, выдал строку:

«Попытка подключения... ОШИБКА. Несовместимый интерфейс. Требуется ручной ввод. Доступ запрещён на уровне ядра реальности»

.

— Как я и думал, — вздохнул Кирилл с наигранной, почти комедийной печалью. — Ваши инструменты не работают в парадигме чистой воли. Они созданы для управления, а не для созидания или... освобождения. Вам нужен... более прямой подход. Более человеческий.

Он сделал шаг вперёд. Артём инстинктивно отступил на полшага, толкая Веру назад, за спину. Его дыхание участилось.

— Не подходите! — его голос прозвучал резко, по-командирски, но с той самой трещиной, которую он боялся услышать.

— Или что? — Кирилл остановился, его брови поползли вверх с искренним интересом. — Вы примените своё служебное заклинание? Протокол «Умиротворение нарушителя», пункт 8-Г? Давайте, покажите. Мне интересно посмотреть, как выглядит бюрократическое насилие в чистом виде.

Артём замер. Он мог активировать щит. Мог попытаться применить одно из разрешённых обездвиживающих заклинаний — слабый импульс, сбивающий с толку нервную систему, вызывающий временную дезориентацию. Но для этого нужна была фокусировка, время на «проговаривание» ментальной директивы. И уверенность, что это сработает на том, чья собственная магия была столь же чужеродна и непредсказуема, как эта пульсирующая установка. Уверенности не было. Была только пустота и риск сделать первый шаг в пропасть открытого конфликта.

— Вы не сделаете этого, — мягко, почти сочувственно сказал Кирилл, словно читая его мысли по микродвижениям лица. — Потому что вы не уверены. Потому что ваша система, ваш фундамент дал трещину, и вы это знаете. Вы стоите на руинах своих догм, инженер Каменев. И перед вами — выбор. Присоединиться к новой реальности. Стать частью процесса освобождения. Или быть сметённым вместе со старым, прогнившим миром, которому вы так верно служили.

Он повернулся, глядя на свою пульсирующую машину с тем же выражением, с каким Артём иногда смотрел на отлаженный, идеально работающий алгоритм.

— Завтра, в полночь, когда миллионы «хочу», самые громкие и самые тихие, устремятся к Колодцу, я выпущу это, — он указал на кристалл изящным движением пальца в перчатке. — Вирус идеального, эгоистичного, детского желания. И он смешает все ваши фильтры, все ваши буферы, как ложка динамита в стакане воды. И тогда... тогда начнётся настоящая магия. Хаотичная, яркая, непредсказуемая, опасная. Живая. Вы можете попытаться остановить меня. Но у вас нет инструментов. Ваши ключи не подходят к этим замкам. Или... - он обернулся к ним снова, и в его улыбке было что-то почти жалостливое, как к безнадёжно больному, — вы можете уйти. Прямо сейчас. Пойти и сказать вашему начальству, что вы бессильны. Что «Тихий час» — единственный выход. Ведь по сути, это одно и то же, не так ли? Ваше тотальное отключение Колодца и моё его тотальное переполнение — две стороны одной медали. Оба варианта убивают веру в чудо. Просто я предлагаю более зрелищный, более честный финал. Банкет вместо тихого угасания в темноте.

Он замолчал, давая им переварить сказанное. В цехе было тихо, лишь слабое, ритмичное гудение установки, похожее на дыхание спящего дракона, и их собственное учащённое, неровное дыхание нарушали абсолютную тишину. Свет от кристалла отбрасывал на их лица мерцающие, нестабильные тени.

Вера первой вышла из ступора. Она выпрямилась, отодвинула руку Артёма, которая всё ещё загораживала её, и сделала шаг вперёд, став с ним на одну линию. Её лицо было бледным, как снег за окном, но голос, когда она заговорила, не дрожал. Он был низким, тихим, но настолько плотным и наполненным, что перерезал гул установки, как нож.

— Ты ошибаешься, — сказала она. — Ты глубоко, фундаментально ошибаешься. Ты думаешь, что люди — это мешки с кричащими «хочу». Что в глубине все хотят только брать. Только «по-моему». Но это не так. Есть вещи, которые люди хотят вместе. Тихие вещи. Чтобы дети не болели. Чтобы хватило на хлеб и на книгу. Чтобы любимый человек улыбнулся. Чтобы мир просто был, и в нём было место не только для тебя. Ты их не видишь, потому что они не кричат. Они не рвутся на волю, как звери. Они просто живут там, внутри. Как костяк. И они — сильнее. Сильнее твоего крикливого, ядовитого, одинокого «хочу». Потому что они держат мир, а твоё — только хочет его сожрать.

Кирилл смотрел на неё с искренним, неподдельным интересом, как учёный на редкий, почти вымерший экземпляр насекомого, демонстрирующее неожиданное поведение.

— Наивно, — произнёс он с лёгким удивлением. — И трогательно. По-своему, красиво. Но сила, мисс Полякова, не в тишине. Сила — в крике. В первобытном, неудержимом порыве, который ломает стены. Ваши «тихие желания» — это шёпоток в грохоте оркестра. Их не слышно. И не будет слышно, когда заиграет моя симфония.

— Тогда мы найдём способ сделать их громче, — сказал Артём. Он опустил планшет. Щит на его ремне был всё ещё не активирован. Он смотрел на Кирилла не со страхом и не с ненавистью, а с каким-то новым, странным чувством — смесью профессионального отвращения к браку в работе и... холодного, почти математического понимания. Мысли сложились в схему. — Вы показали нам свою слабость, Левин. Главную.

Кирилл нахмурился впервые за весь разговор. Его безупречная маска на мгновение дрогнула, обнажив любопытство и лёгкое раздражение.