Лекарь Фамильяров. Том 6 (СИ) - Молотов Виктор

Колокольчик звякнул один раз за час. Вошёл мужичок в кепке, потоптался у порога, оглядел приёмную из-под козырька, задержал взгляд на двери стационара чуть дольше, чем стоило бы.

— Ошейник от блох есть? — спросил он, не поздоровавшись.

— Есть. — Ксюша достала с полки картонную упаковку. — Двести сорок рублей.

Он расплатился, не глядя на неё, ещё раз обвёл глазами вольеры у стены и закрытую дверь в глубине, будто искал разделочные столы и подвешенные туши, не нашёл, разочарованно хмыкнул и вышел.

Касса за смену пополнилась на двести сорок рублей при аренде и кредите. Это печалило.

Тишину нарушил Феликс. Он проснулся в стационаре, поворочался под покрывалом, сбросил его, зашуршав тканью, и затянул скрипучим простуженным басом, растягивая гласные с интонацией оратора на трибуне:

— Ви-и-ихри вражде-е-ебные ве-е-еют над на-а-ами…

Денисов поднял голову от инструментов и посмотрел в сторону двери с той растерянностью, с какой он встречал в этой клинике каждую вторую странность.

— Михаил Алексеевич, — сказал он. — У вас тут не клиника. У вас тут кунсткамера. Сова поёт революционные песни, в углу электрический леопард, в стационаре… — он осёкся, вспомнив утренний инструктаж, и перевёл: — … всякое разное. Я второй день работаю и до сих пор не уверен, что не сплю.

— Привыкнешь.

— Знаете, что странно? — Он отложил пинцет. — Звери к вам тянутся. Я в «Здоровом Ядре» столько отработал, там собаки в очереди скулили от страха. А у вас саламандра пузыри пускает и в ус не дует. Петы людей чуют. Раз они к вам так идут, значит, вы хороший человек.

— Или у меня просто корм вкусный, — сказал я и закрыл журнал.

Феликс в стационаре дотянул куплет, выдержал паузу, как настоящий артист, и с чувством добавил: «Вставай, проклятьем заклеймённый!» — после чего счёл программу исчерпанной и замолчал. Денисов фыркнул. Ксюша за стойкой тихо засмеялась, впервые за вечер, и в приёмной стало чуть легче дышать.

Смена кончилась без единого пациента. Мы погасили свет в смотровой, Денисов снял халат, Ксюша пошла задёргивать жалюзи. И когда я уже снимал с крючка куртку, колокольчик над дверью забился частой дробью, и в клинику ввалился Саня, грязный, как после обвала на стройке, с разорванным рукавом куртки.

На скуле, поверх старого желтеющего фингала, темнела свежая ссадина, и пахло от него сыростью и почему-то соляркой. Пухлежуй вскочил от двери, забыв про кроссовок, и кинулся к хозяину так, что чуть не сбил его с ног, тычась мордой в колени и подвывая от счастья.

— Да живой я, живой, отстань, — Саня потрепал зверя по загривку и, не успев толком войти, затараторил с порога: — Мих! Я всю барахолку перетряхнул. Поднял старые связи, каких пять лет не дёргал. К одному авторитету сунулся, к другому. Меня там из-за долга пятилетней давности чуть в подвал не определили на пару суток, еле выкрутился, рукав вон оставил на память. Но я тебе говорю, эту мадам-журналистку я из-под земли достану. У меня уже наводка есть, где она кофе пьёт по утрам…

— Поздно, Сань.

— Чего поздно? — Он осёкся, не понимая.

Я достал смартфон, нашёл страницу «Вестника Синдиката» и протянул ему. Он взял, прищурился на мелкий шрифт, и я смотрел, как до него доходит. Губы у него шевелились, проговаривая заголовок, брови ползли вверх. Дочитав до фотографии фасада, он швырнул куртку на пол, прямо к ногам Пухлежуя, который немедленно её обнюхал и улёгся сверху.

— Да я их урою, — выдохнул Саня. — Где эти мажоры сидят? Адрес? Погнали прямо сейчас, я знаю, как такие двери открываются, монтировку из дома притащу.

Я забрал телефон.

— Ещё один, — сказал я, ни к кому конкретно не обращаясь, и Денисов у вешалки коротко хмыкнул, узнав в Сане самого себя час назад. — Сядьте уже, мстители. Оба. Морду набить ума не надо, на это любой дурак способен. Тут головой работать придётся, монтировка не поможет.

Саня открыл рот, чтобы возразить, но я уже надевал куртку и говорил с интонацией, которая возражений не предполагала.

— Всё. По домам. Свет гасим, дверь на ключ, телефоны не трогаем до утра. Голова у меня лучше всего соображает на сытый желудок и после сна, а сейчас она пустая и злая. Утро вечера мудренее, — заявил я.

Саня выдернул куртку из-под Пухлежуя, отчего тот обиженно крякнул, и поплёлся к выходу, оглядываясь так, будто я отнимал у него законную драку. Возможно, так оно и было.

Дома пахло жареным луком и чем-то мясным, и желудок мой отреагировал немедленно и громко, издав звук, похожий на скрип несмазанной калитки.

Кирилл возился у плиты в фартуке поверх футболки, помешивал что-то в сковороде. Он обернулся, кивнул мне как ни в чём не бывало, добродушный, простой, продавец салона связи, для которого день прошёл ровно так, как проходят все его дни.

— О, явился. Садись, я гречку с подливой сообразил, на двоих хватит, — сказал он.

Я разулся, прошёл на кухню и первым делом скользнул взглядом по коридору, в сторону комнаты Олеси и Кирилла. Дверь была закрыта, свет под ней не горел.

— Олеся где? — поинтересовался я.

— Спит уже. — Кирилл разложил гречку по тарелкам, плеснул сверху подливы. — Завтра у неё первый день на кухне поваром. Перевели наконец из официанток, теперь у плиты стоять будет. Она весь вечер на нервах была, переживала, как там встанет к плите при Марине, ну и легла пораньше, чтоб выспаться и не клевать носом.

Мне стало немного обидно. Я не видел её с обеда, рассчитывал хоть полчаса посидеть рядом, рассказать про статью, услышать её короткое, насмешливое, ставящее всё на места. А она спала, и будить её ради моих неприятностей накануне важного для неё дня было бы свинством. Старик внутри одобрительно кивнул: правильно, пусть спит. Молодой вздохнул и сел за стол.

Гречка была горячей, подлива густой, с морковкой и мясом, и первую половину тарелки я съел молча и быстро, как ел сорок лет той жизни, когда еда была топливом. Потом вспомнил, что желудок теперь новый, без гастрита, и доедал уже по-человечески.

Кирилл ел напротив, и было видно, что его что-то распирает. Он пару раз открывал рот и закрывал, гонял вилкой гречину по тарелке, пока не выдержал.

— Слушай, Миш. Ты же в зверье разбираешься, по-научному. — Он сказал это нарочито небрежно, разглядывая подливу. — Вот эти… мальтийские тараканы. Они вообще как? Опасные? Кусаются?

Я положил вилку. Вопрос был настолько не из этой кухни, что я решил, будто ослышался.

— Мальтийские тараканы? — переспросил я. — Для человека абсолютно безвредны. Не кусаются, не ядовиты, болезней не переносят. Но у них есть защитный механизм. Если такого таракана напугать, прижать или просто как следует растревожить, он выпускает эфирный фермент. Железа под брюшком. Запах такой, что помещение потом неделю не отмыть, ни хлоркой, ни уксусом. Въедается в обои, в мебель, в одежду. Народ из квартир съезжал. А почему ты спрашиваешь?

Кирилл подцепил гречину, отправил в рот и кивнул своим мыслям. Уголки губ у него поползли вверх, и он спрятал улыбку, опустив лицо к тарелке.

— Да так. Для общего развития. Познавательно у тебя там, в зоологии.

Я смотрел на него и наклеивал в голове бирку «разобраться позже». Кирилл, добродушный продавец телефонов, никогда в жизни не интересовавшийся ничем сложнее тарифного плана, вдруг спрашивает про самый вонючий защитный механизм в фауне Питера. На следующий день после того, как его будущего, скажем так, зятя смешали с грязью на первой полосе. Совпадения я не любил так же, как лёгкие победы.

— Кирилл.

— М? — Он не поднял головы.

— Ты только в полицию из-за своей зоологии не загреми.

— Какая полиция, Миш, — он наконец посмотрел на меня, и глаза у него были честные, как у Пухлежуя, проглотившего крышку. — Я ж говорю. Для развития.

Утром я пришёл в клинику раньше всех, когда за окном ещё висела апрельская серость и по стеклу ползла мелкая морось, вечная питерская взвесь между дождём и туманом. Отпер дверь, включил свет, прошёл в стационар.