Лекарь Фамильяров. Том 6 (СИ) - Молотов Виктор

Первым делом я склонился над куполом, над кустарной конструкцией из террариума и свинцовой ленты, и проверил датчик — показания держались ровно. Внутри, в половинке собственной скорлупы, спал крохотный раскалённый Вэллор, и воздух над куполом дрожал от жара. Я положил ладонь на стекло, тёплое даже снаружи, потянулся к дракону эмпатией и опять упёрся в ровную глухую немоту, как в толстую дверь. Дракон спал в полуметре от меня, а я не слышал его так же, как не слышал бы камень. Я убрал руку и наклеил на эту немоту всё ту же бирку, которую не знал, куда девать.

Искорка в соседнем вольере приоткрыла один глаз, оценила меня, сочла недостойным полного пробуждения и пустила ленивый пузырь. Леопардёнок после операции спал, забинтованные рёбра поднимались ровно. Феликс на жёрдочке у купола сидел нахохлившись, при моём появлении приоткрыл янтарный глаз с вертикальным зрачком и проскрипел что-то про несознательный пролетариат, который шастает до рассвета, и снова притворился спящим.

Я вернулся в приёмную, достал из-под стойки переноску и вынул Пуховика.

Барсёнок за последние недели вытянулся и подрос. Шерсть, когда-то тусклая, теперь лежала плотно и блестела, а задние лапки двигались уверенно, без прежней дрожи. Я поставил его на весы, стрелка качнулась и замерла. Прибавка вышла отличная, грамм на двести больше прошлого раза. Я записал цифру в тетрадь с утёнком, под столбик его веса, который рос ровно, как и положено здоровому растущему зверю.

— Молодец, — сказал я вслух и почесал его за ухом.

Пуховик прикрыл глаза, заурчал, и от удовольствия из его шерсти потянуло холодком, лёгким морозцем, от которого на стойке проступила тонкая изморозь. Я держал ладонь у его уха и чувствовал, как под рёбрами у барсёнка ровно пульсирует Ядро, в такт моему сердцу, потому что между нами был канал Сопряжения, тот самый, невозможный по здешней науке.

Прости, брат. Я толкнул эту мысль ему через канал, вместе с волной тепла. Совсем я тебя забросил с этой грязью. Сидишь в стационаре, пока я отбиваюсь от газетчиков. Вот разгребём — займёмся тобой всерьёз. Будем растить Ядро, усиливать связь и тренироваться по-настоящему, каждый день.

Барсёнок боднул мою ладонь макушкой и толкнул в ответ что-то простое и тёплое, без слов, одним ощущением, которое я разобрал как согласие.

«…верю… тёплый человек сильный… вместе хорошо…»

— Вместе хорошо, — согласился я и убрал его обратно в вольер, к мягкой тряпке, которую он тут же принялся жевать.

Команда подтянулась к девяти. Ксюша вышла из подсобки заспанная, с Шипучкой на плече. Денисов пришёл выбритый и собранный — видно было, что с утра настроился держать лицо. Саня явился последним, в чистой рубашке, и сразу полез к Пухлежую мириться.

Клиника открылась, и утро пошло по вчерашней колее.

Телефон я разрешил включить, и он не молчал. Записанные на сегодня клиенты звонили один за другим и отменялись, Ксюша вычёркивала строчки, и журнал пустел на глазах. Женщина с шипохвостым хомяком перенесла осмотр на неопределённый срок, а постоянная клиентка с мурлоком сказала «я повременю» и положила трубку. Никто не говорил про статью прямо. Все говорили «обстоятельства», «потом», «как-нибудь в другой раз». Но я слышал за этими словами одно и то же: люди прочитали заголовок и решили не связываться.

Новых записей не было ни одной.

Я сидел за стойкой, смотрел в редеющий журнал и считал. Вчерашняя выручка уместилась в один блошиный ошейник, сегодняшняя шла к нулю, аренда с кредитом капали своим чередом, а накопления на ремонт нового помещения, почти миллион, собранный по копейке, лежали мёртвым грузом и не превращались в стены. Месяц такой тишины, и я начну проедать эти деньги просто чтобы держать клинику на плаву. Два месяца, и от миллиона ничего не останется.

Колокольчик подал голос, и я обернулся к двери, готовый к чему угодно, от инспектора до очередного крикуна.

Вошла Валентина Степановна. Пекарша, наша соседка за стеной, в фартуке, припорошённом мукой, с большой плетёной корзиной, накрытой полотенцем. От корзины шёл пар и запах горячей сдобы, знакомый по утрам сквозь стену и для меня, с моим правильным питанием, служивший ежедневным искушением.

— Михаил Алексеевич. Ребятушки. — Она поставила корзину на стойку, сдёрнула полотенце. Внутри лежали румяные, ещё дышащие жаром пирожки. — Читала я это в интернете. Вчера невестка показала, сидит, говорит, мама, гляньте, что про соседей ваших пишут. Вздор и поклёп, я ей так и сказала. Кушайте. На голодный желудок беды кажутся вдвое.

— Спасибо, Валентина Степановна, не стоило, — начал я, но она уже совала пирожок в руки опешившей Ксюше.

— Стоило, стоило. Я посматриваю за вами. Как вы зверей этих таскаете, как девочка вон ночует, чтоб больные одни не оставались. Живодёры так не делают. Живодёрам на зверя плевать, а у вас тут с ними нянчатся почти как с детьми. — Она вытерла руки о фартук. — Я этой газете ни на грош не верю.

В ту же секунду дверь распахнулась от удара ладонью так, что колокольчик сорвался на дребезг, и в проёме встал багровый Панкратыч.

Он был в распахнутой куртке, и в кулаке мял распечатанный на принтере лист со знакомым заголовком. Бывший десантник надвигался на стойку, как танк, набирая обороты с порога.

— Так вот чем ты тут занимаешься, Покровский! — взревел он, потрясая распечаткой. — Живодёрня! Я тебе помещение сдал, под медицину, под доброе дело, а ты тут опыты ставишь, контрабанду держишь⁈ У меня тут полквартала жильцов, мне теперь что, в глаза им смотреть⁈ Да я тебя на улицу, к чёртовой матери, выселю, чтоб духу твоего…

— Семён.

Валентина Степановна произнесла его имя вполголоса, на той ноте, на которую у Панкратыча, видимо, был вшит безусловный рефлекс. Он осёкся на полуслове, с открытым ртом, и весь его разгон ушёл в песок.

— А ну цыц, — продолжила она, разворачиваясь к нему всем своим невеликим ростом. — Раскричался. Какой ты, прости господи, десантник, если первой бумажке из интернета веришь? Тебе любой забор напиши «живодёр» — ты и забору поверишь? Ребята хорошие, на них напраслину льют конкуренты, потому что эти ребята им клиентов отбили честной работой. А ты припёрся орать. Стыдно.

Панкратыч побагровел ещё гуще, теперь от чистого смущения, и кулак с распечаткой разжался.

— Так это… Валь… там же написано…

— Мало ли что написано. Пойдём. — Она подхватила корзину одной рукой, а другой ухватила его под локоть, и двухметровый Панкратыч покорно качнулся в её сторону. — Я кулебяку с утра поставила, как раз поспела. Пойдём, угощу, а то ты на голодную голову буянишь.

И она увела его. Он шёл за ней, бубнил под нос что-то про журналистов, которых всех бы в окоп на недельку, но шёл, и в дверях ещё раз оглянулся на меня с таким лицом, будто хотел извиниться и не знал как. Дверь за ними закрылась.

Ксюша стояла с пирожком в руке и смотрела на закрытую дверь круглыми глазами.

— Вот это да, — выдохнула она. — Он же её, кажется, боится больше, чем своего старшину в армии.

Пирожки мы съели, и они правда сделали утро терпимее. Но новых строчек в журнале не прибавилось, телефон молчал, и от этого в приёмной было тошнее, чем от утреннего скандала.

Около одиннадцати дверь снова открылась. Я поднял голову от тетради и сразу понял, что это не клиент с пациентом.

Зинаида Павловна стояла на пороге, не проходя внутрь. Интеллигентная пенсионерка в аккуратном пальто, с зонтиком-тростью, та самая, что запустила сарафанное радио и привела ко мне полквартала. Держалась за притолоку, сжав губы в нитку, будто переступить порог было выше её сил.

— Михаил Алексеевич, — она говорила сухо, держа спину прямо. — Я ведь вам верила. Барсичку вам носила, всем соседкам про вас рассказывала. А вы… — Она поджала губы ещё плотнее. — Я карточку пришла забрать. Барсичкину. Не буду я к вам больше ходить, не обессудьте.

Я опустил глаза в тетрадь. Стыдиться за статью мне было нечего, задело другое: эта женщина, которая привела ко мне первых клиентов, верила газете больше, чем нашей работе. Я открыл рот, чтобы сказать что-то ровное и бесполезное про то, что карточку, конечно, отдам.