Жрец Хаоса. Книга ХV (СИ) - Борзых М.

Старушка-жрица трижды ударила посохом по драккару, и тот на явной магической тяге, бесшумно рванул, скользя по последним лучам тонущего в стылых морских водах солнца.

Я успел обернуться себе назад, чтобы увидеть, как на фоне старинной твердыни Утгардов на краю мыса Нордкин стоит в серебряных одеяниях Эсрай и машет мне рукой. Я помахал ей в ответ, и, будто ожидая этого, нас с нею разделила полоса густого, словно молоко, тумана.

Плавание с вёльвой чем-то напомнила мне аудиенцию у Пустоты. Там я также на корабле плыл по Реке Времени в неизвестном направлении, а демоны, Гор и Войд отбивались от жаждущих моей жизненной энергии душ. Здесь же кормчий был известен, да и рулила вёльва уверенной рукой, поворачивая драккар вдоль луча солнца. Только вот густой туман создавал ощущение, что мы зависли в пустоте и не двигаемся, хотя плеск волн и сырость зимних морских вод я прекрасно чувствовал.

Между тем разглядывать черепа тварей мне быстро надоело, хоть кое-какие я и взял на заметку. Другой вопрос, что хотелось бы видеть целые скелеты для того, чтобы прикинуть вероятность создания подобных экземпляров. Одна же голова не могла дать полноценного представления о боевых свойствах химеры. Потому, осмотрев всё черепушки по второму кругу, я всё же решил задать вопрос старой скандинавской колдунье:

— А будут ещё какие-нибудь инструкции на предмет прохождения испытания?

— Р-раньше вопр-росы задавать надо было! — прокаркал ворон. — До того, как взял билет в один конец! Понабер-рут дур-раков!

— Поостерёгся бы, пернатый! — огрызнулся я. — А то не посмотрю, что ты чужой… Создам тело, всуну туда душу и… суп сварю!

— Отр-равишься! Богомер-рзкий химер-ролог! — возмутился ворон, но угроза возымела действие. Он заткнулся и придвинувшись по плечу вёльвы ближе к её шее, будто искал защиты.

Поняв, что от самого ворона советов дельных не дождусь, я подошёл ближе к вёльве, которая к тому моменту начала уж очень активно менять положение посоха в пространстве, будто используя его в качестве рулевого весла. Судя по движениям, мы должны были проходить пороги или пробираться среди рифов.

Стоило мне сделать шаг и встать практически вровень с вёльвой, как туман перед драконьей мордой драккара расступился, и я увидел картину, от которой, признаться, мне стало не по себе.

Прямо по курсу из морских вод вырастал огромный ледяной остров. Но это был не монолит — нет, он казался живым, дышащим, переливающимся в последних лучах заходящего солнца всеми оттенками синего, бирюзового и сапфирового. Из-под воды вздымались выросшие из самой пучины ледяные торосы, причудливо изогнутые, переплетённые между собой, чем-то напоминающие то ли ветви исполинского древа, то ли остов гигантского гнезда. Если прикинуть, что где-то здесь должны были обитать ледяные виверны, созданные и взращённые Исдракенами, и с которыми я уже имел возможность познакомиться, то, возможно, это и правда было гнездо. Заброшенное, мёртвое, но всё ещё хранящее отпечаток древней мощи.

Я прищурился, вглядываясь вдаль, туда, где в морозной дымке проступали очертания самого острова. И тут меня осенило: если сплетения и пересечения торосов напоминали гнездо, то сам остров своим рельефом — корону. Исполинскую, вросшую в море корону с зубцами. Зубцов этих с моей позиции я насчитал двенадцать. Одиннадцать из них были полностью покрыты ледяной коркой — мёртвые, безжизненные, погружённые в вековой сон. И лишь двенадцатый зубец, самый высокий и величественный, выглядел хоть сколько-нибудь обжитой башней: в её окнах-бойницах мерцал призрачный свет, и, кажется, даже внутри скользили тени.

Но даже не сам остров привлекал внимание в первую очередь. Вокруг кипела битва.

К острову со всех сторон стремились драккары — такие же, как наш, а то и больше: с драконьими головами на носах, с разноцветными парусами, расшитыми рунами родовых кланов. На каждом из них стояли главы скандинавских родов — ярлы, хёвдинги, конунги, — и каждый отбивался от тварей, атакующих их корабли.

Твари эти оживали из голов тех самых чудищ, что были прибиты к бортам. Я видел, как на одном драккаре череп исполинского змея задрожал, пошёл трещинами, и из него полезла ожившая тварь — полупрозрачная, сотканная из льда и костяной крошки. На другом корабле разом ожили три головы, и одинокий воин едва успевал отбиваться.

У кого-то выходило лучше, у кого-то — хуже. По левому борту я заметил седобородого ярла, чей меч сиял рунной вязью, и каждая тварь, разрубленная этим клинком, рассыпалась ледяным крошевом. Зато по правому борту один драккар медленно, но неумолимо затягивали под воду щупальца неизвестного монстра.

Я перевёл взгляд на те корабли, что уже пристали к острову и заметил странность: ни один драккар с пассажирами ещё не достиг берега. Все приставшие к острову имели на своём борту лишь вёльв — таких же, как наша, седовласых старух с посохами и говорливыми воронами на плечах. Прочие драккары, стоило им лишиться пассажиров, тут же беспрепятственно скользили к берегу.

Мы явно шли замыкающими и ещё не пересекли ту незримую границу, где твари начинали оживать.

Я прикинул собственные возможности и состояние резерва и принялся лихорадочно вспоминать всё, о чем думал, разглядывая развешенные черепа.

Потянувшись к дару химеризма и магии иллюзий, я принялся творить. А чтобы у незримой силы не было и шанса на создание мне врагов, за основу взял те самые черепа. Приходилось каждый снимать с борта и творить без оглядки и сомнений. На это не было времени. Стоило мне начать сомневаться, и интуиция перестала бы работать, ведя процесс созидания ускоренными темпами. Черепа один за одним покидали гнёзда на бортах, чтобы восстать из мёртвых и послушно ожидать приказа от своего создателя. Пришлось пересилить себя и отойти от принципа равенства и уважения в связке, ведь основой химер были вражеские черепа. Пришлось буквально сажать химер на короткие поводки, чтобы те не взбунтовались. Ни о каких свободе и самостоятельности речи не шло. Только послушание.

Когда я оживил последнюю тварь, драккар под весом моей маленькой армии просел едва ли не до такой степени, что вода плескалась через борт. Корабль заскрипел, жалуясь на непосильную ношу.

И в этот самый момент мы пересекли незримую линию, отделявшую нас от оживания чудовищ. Я почувствовал это кожей: холодок пробежал по позвоночнику, и воздух вокруг сгустился, наполнившись древней, голодной магией.

Мои химеры дрогнули, взгляд их помутился, но стоило одёрнуть поводок, как во взгляд моих творений вернулась осмысленность и даже растерянность. Но если я думал, что перехитрил чей-то замысел, то очень зря. Из воды, как когда-то на аудиенции у Махашуньяты, на наш драккар ринулись чудища: клыкастые, шипастые, с присосками и клешнями, с пастями и желеобразные, они собирались из ледяного крошева и пытались атаковать. Но в тот же миг мои химеры среагировали без приказа, движимые единственно заложенной в них программой. Они атаковали идущих на абордаж тварей, рвали их сбрасывали за борт.

Я перевёл взгляд на вёльву. На мгновение мне показалось, что она позволила себе едва заметную ухмылку. Тонкие губы дрогнули, а в выцветших глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

Но вскоре ей стало некогда отвлекаться на бой. Она вела драккар так, что древний корабль стонал, пытаясь обогнуть другие увязшие в бою драккары. Один из них с седобородым ярлом, уже истекающим кровью, но всё ещё отбивающимся от наседавшей на него твари, едва не протаранил нас бортом, и старуха выругалась на древнем наречии, которого я не понимал, но смысл угадал безошибочно.

Драккар медленно проходил между торосами и ледяными иглами, приближаясь к берегу. Вода под нами бурлила от кровожадных тварей, но химеры справлялись с задачей охраны корабля, возвращая непрошенных пассажиров в родные пенаты, пусть и не всегда в комплектном состоянии.

Вёльва молчала, но её ворон то и дело поворачивал голову, взирая на меня то одним глазом, то другим. Мог бы поклясться, что в пустых глазницах, светящихся потусторонним светом, я видел предвкушающую злорадную усмешку. Эта пернатая явно дохлая сволочь явно не испытывала ко мне симпатий.