Пламенев. Дилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

Он смотрел то на меня, то на Федю, и в его умных, усталых глазах медленно вспыхивало понимание, а за ним — холодная, жесткая, праведная ярость. Он складывал факты. Мое исчезновение. Возвращение. Слова. И теперь поведение Феди.

Картина складывалась, и она была отвратительна. Среди учеников прошел приглушенный, шокированный шорох.

Драки в деревне — дело обычное, да. Схватились, получили, помирились. Среди детей — тем более. Но избиение лежачего, добивание, да еще и с помощью пришлого городского… это пахло уже чем-то другим. Чем-то подлым, против чего восставала грубая, но искренняя деревенская справедливость.

Федя стоял, как вкопанный столб. Страх на его лице боролся с тупым, врожденным упрямством.

Он понимал, что отступать некуда. Весь плац, вся его «шайка», даже его сестра смотрят на него. После моих слов, после этого публичного обвинения, отмазаться «обычной потасовкой» или «нечаянностью» уже не выйдет. Либо он выходит и получает по заслугам, либо навсегда становится тем, кто прячется за юбкой сестры и бьет лежачих.

Он сделал шаг вперед. Неуверенный, будто ноги были ватными. Потом еще один.

Вышел в центр круга, оставленного зрителями. Встал передо мной, пытаясь выпрямить спину, надуть грудь, натянуть на бледное лицо прежнюю маску презрения и превосходства.

Не вышло. Маска треснула и висела лохмотьями. В его глазах было только ожидание удара.

— Жалеть? — его голос сорвался на первом слове, но он с силой выдавил его, пытаясь звучать грубо. — Нет. Не жалею. Я понял тогда… что это моя последняя возможность. Последний раз сделать тебе так, как ты этого заслуживаешь. Пока ты еще не стал намного сильнее меня. И я ей воспользовался. Сполна. Чтобы запомнил. Чтобы знал свое место.

Внутри меня зашевелилось что-то холодное, тяжелое. Нужно было отдать должное, в этом признании была своя кривая, уродливая храбрость.

Признать такое, зная, что сейчас получишь в ответ, и получишь сполна. Но эта жалкая храбрость отчаяния не отменяла и не искупала того, что он сделал. Не отменяла подлости, жестокости и мерзкого удовольствия, которое он тогда получил.

— Запомнил, — тихо, но так, чтобы каждое слово упало как камень, сказал я. В голосе не было ни злости, ни торжества. — Теперь твоя очередь.

И ударил.

Глава 19

Не было неторопливого разгона и демонстрации силы. Было движение, выверенное до миллиметра.

Вся сила, накопленная за недели поедания Зверей и бесконечной практики. Вся плотность Духа, пульсирующая в жилах. Вся холодная решимость, созревшая в тот самый миг, когда я увидел его ухмылку облегчения за спиной поверженной сестры.

Все это сконцентрировалось, сжалось в пружину и высвободилось в одном коротком, резком ударе правой рукой. Кулак, несущий в себе всю тяжесть моего нового тела и всю волю, врезался ему прямо в переносицу.

Раздался сочный, отвратительный хруст ломающегося хряща и, возможно, тонкой кости. Голову Феди отбросило назад с пугающей скоростью.

Его тело, потерявшее связь с землей, описало короткую нелепую дугу и рухнуло на спину с мягким стуком в трех метрах от меня. Он не застонал, не дернулся, не попытался встать. Просто лежал, раскинув руки, как тряпичная кукла.

Из расплющенного носа почти торжественно поползла густая, практически черная в вечерних сумерках кровь. Она заливала его рот, подбородок, капала на пыльную землю плаца.

Я вернулся домой, когда на деревню уже начали спускаться синие сумерки. В окнах нашей избы желто светились квадраты, а из трубы поднимался ровный, жирный столб дыма. Тетя Катя готовила ужин.

Толкнул калитку, и она слабо звякнула. Во дворе пахло дымом, остывшей землей и чем-то кисловатым из открытого погреба.

Вошел в сени, где уже стояла вечерняя прохлада, перед этим сполоснув лицо у колодца недалеко от дома и смыв липкую пыль. Со стопки у двери сгреб грубое полотенце, вытер им лицо, потом долго и тщательно тер руки, будто счищая с них не только грязь. Потом глубоко вдохнул и открыл тяжелую дверь в горницу.

Тепло и запах тушеной капусты с салом ударили мне навстречу. Тетя Катя стояла у печи, спиной ко мне, и мешала большой деревянной ложкой что-то в чугунке. Скрип двери заставил ее обернуться.

На ее лице, освещенном прыгающим светом лучины, промелькнуло сразу несколько выражений. Остатки дневной растерянности, мгновенная привычная раздраженность и что-то новое — настороженное и выжидательное. Она молча смерила меня взглядом с ног до головы.

— Пришел, — бросила наконец, поворачиваясь обратно к печи. Голос был ровным, без обычной едкой ноты. — Ужин скоро. Садись.

Я кивнул, хотя она этого не видела, и прошел к столу. Моя табуретка стояла на своем месте, у самого края, возле печки. Я сел, сложил руки перед собой на грубой столешнице.

Тишина в горнице была густой, почти физической. Ее нарушало только негромкое потрескивание березовых поленьев за заслонкой, да булькающее, равномерное шуршание варева в котелке.

Я смотрел на сгорбленную спину тети, на знакомый платок и понимал, что тишину эту нужно разбить. Иначе она начнет давить, обрастет невысказанными вопросами, и к утру мы снова окажемся по разные стороны баррикады.

— Я побил Федю сегодня, — сказал ровно, без вызова или хвастовства.

Ложка в ее руке замерла на секунду, потом снова задвигалась, но движения стали медленнее, тяжелее.

— Он с самого детства меня изводил. Шпынял по поводу и без. Но когда он начал заниматься у Митрия, а я стал работать по участку, мы перестали часто пересекаться и все как-то улеглось. А этим летом он придумал, что я должен их с Фаей будить, готовить им завтрак, собирать их в школу. Я был против, но ты моего мнения никогда не спрашивала. — Она вздрогнула. — В тот день, когда упала звезда, я вспылил и ударил в ответ. Его это так взбесило, что он оттащил меня в лес и повесил на суку. Но я вернулся целым. Тогда он подстерег меня в подворотне, но на этот раз был бит уже мной. Потом был этот Ваня. Ему я просто не понравился, и он напал на меня, а потом пришел мириться, чтобы получить возможность вытащить меня из деревни. Федю он, скорее всего, посвятил в свой план, а тот был только рад возможности отыграться на мне за проигрыш. Мы с Ваней подрались. Я победил. Но потом Федя вырубил меня ударом по затылку. Вместе они меня и избили тогда, в Дубовой Роще. Федя просто рад был примазаться к силе. Пинать того, кто не может ответить. Но Ваня сейчас в городе. А Федя — здесь.

Я сделал паузу, давая ей переварить слова. Звук ложки о чугун стал резче.

— Сегодня Фая вышла за него заступаться, — сказал тише. — Она уже достигла Духовных Вен. Федя думал, что она его защитит. Потом, когда она проиграла и извинилась передо мной от его имени, он, должно быть, подумал, что я не стану доводить дело до конца. Но он ошибся и в том, и в другом.

Тетя Катя резко обернулась. Чугунок звякнул о край печи. В ее широко раскрытых глазах горели уже не гнев и не страх, а жгучее, ненасытное любопытство и какая-то жадность, которую я раньше в ней не замечал. Она забыла про ужин, про ложку в руке.

— Духовные Вены? Фая? Да как же… это же… — Она задохнулась, и на ее щеках проступили красные пятна восторга. Но взгляд тут же впился в меня, стал жестким, требовательным. — А ты? Как ты, Сашка? Как ты смог? Ты же… ты ни на какие занятия не ходил! Ты ничего не умел! Кто тебя научил? Как ты так быстро?

Она сделала шаг ко мне, вопросы посыпались, как град с неба.

— Я же видела, как ты раньше мыкался! Сидел на крыше, мечтал! А теперь — Федю побил, Фаю… с Духовными Венами! Говори! Или тебе звезда эта, что с неба упала, что-то дала? Артефакт какой?

Я посмотрел на ее возбужденное лицо, на дрожащие руки и медленно покачал головой.

— Не могу сказать, тетя Катя.

— Что значит не можешь? — ее голос снова стал жестким, визгливым, вернувшись к знакомой тональности. Она топнула ногой. — Я же твоя… я же тебя вырастила! Я имею право знать! Может, ты что украл? Или нашел какую-то штуку запретную? Одумайся, паршивец, это же опасно! Скажи, я хоть знать буду!