Пламенев. Дилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

Его лицо, обычно такое невозмутимое и мудрое, было искажено смесью бурного облегчения и накипевшего за время поисков гнева.

— Саша? Жив? Где ты пропадал, мальчишка? — Его пальцы впивались в мои мышцы, будто проверяя их на прочность. — Полдеревни по лесам лазило! Староста отряды снаряжал! Целую неделю, слышишь? Неделю! Следов — ни клочка, ни обрывка! Все уже решили, Звери тебя… — Он не договорил, сжал мои плечи еще сильнее, вглядываясь в лицо, в глаза, будто проверяя, не призрак ли перед ним, не мираж. — Ростом… вымахал. И вид… Цел? Не ранен?

— Цел, — ответил я, и мой спокойный голос прозвучал странно громко в этой гробовой тишине плаца. — Жив-здоров. Звери меня не трогали.

Аккуратно, но твердо высвободился из его хватки, не делая резких движений, но и не позволяя удерживать себя. Мой взгляд не отрывался от Феди.

Тот все еще стоял в центре круга, но его поза изменилась до неузнаваемости. Плечи, недавно гордо расправленные, ссутулились. Руки, только что наносившие удары, висели плетьми, пальцы нервно подрагивали.

Он смотрел на меня, и по его лицу, еще красному от напряжения, расползалась мертвенная бледность. Он видел нашу драку с Ваней в роще. Видел, как я бил его. Понимал, что не ровня мне даже близко.

А теперь я стоял перед ним после долгого отсутствия — выше, шире в кости, с таким взглядом, от которого по спине наверняка бежали ледяные мурашки. Он знал. Не умом, а животным чутьем. Знал, что теперь я могу сломать его пополам. Баланс сил переменился.

— Я пришел, чтобы закончить один спор, сотник, — сказал я, все еще глядя на Федю, на его дрожащие губы. — Старый. Раз и навсегда. Чтобы больше не возвращаться к этому.

Федя задрожал всем телом. Сначала мелкой, почти невидимой дрожью в кончиках пальцев, потом его подбородок задергался, будто от холода. Он явно бессознательно сделал шаг назад, и его пятка наткнулась на ногу все еще сидящего, оглушенного Кольки. Тот крякнул от боли, но Федя даже не обернулся, его взгляд, полный животного страха, был прикован ко мне.

Но тут вперед вышла Фая.

Она двинулась плавно, без суеты, как тень, отделяясь от толпы учеников и занимая четкое место между мной и своим братом. Ее тонкое, всегда немного надменное лицо было сосредоточенно и холодно.

И смотрела она на меня не со страхом, не с привычным презрением, а с расчетливой оценкой. Это было неожиданно и потому — опасно.

Фая всегда шла у Феди на поводу, поддакивала, брезгливо морщилась, но никогда не бросала прямой, открытый вызов его авторитету. А сейчас она вышла защищать его.

И по той абсолютной уверенности, с которой она стояла, по тому, как ее длинные, тонкие пальцы слегка сгруппировались у бедер, будто готовясь к сложному, отточенному движению, было ясно. Она не просто верила в свои силы. Она знала им цену.

Осторожность. Слово Звездного, вбитое за недели тренировок, отозвалось у меня в голове чистым, холодным звоном. Не лезь на рожон, если не измерил глубину лужи. Особенно если не видишь ее дна.

Я не стал переводить взгляд, не стал спорить или уговаривать. Вместо этого я позволил теплу в животе — тому плотному, послушному шару Духа — слегка вздрогнуть. И направил тонкую как игла струйку энергии к своим глазам.

Мир вокруг меня сдвинулся, окрасился в призрачные тона обычной реальности, поверх которой наложилась другая картина — картина потоков. Воздух был наполнен туманными, едва заметными разводами рассеянной энергии.

Тела учеников светились тусклыми, неровными, колеблющимися огоньками. А тело Фаи…

У нее внутри горело. Не просто светилось, а горело четкой, ясной, осознанной структурой. От центра в груди, где сгусток энергии был ярче, плотнее и стабильнее, чем у всех остальных, расходились тонкие, извилистые, но совершенно четкие каналы.

Они напоминали корни дерева или систему рек на карте — главные, мощные артерии и мелкие ответвления, опутавшие ее руки до кончиков пальцев, ноги, даже шею и голову.

Это были не просто скопления силы. Это была система. Упорядоченная. Выстроенная. Живая.

Духовные Вены.

Я медленно, почти неслышно выдохнул, отпуская видение. Мир вернулся к привычным краскам, к пыли и бледным лицам вокруг. Но знание осталось.

— Фая, — произнес Митрий, и в его голосе, хриплом от напряжения, прозвучало не приказание, а предупреждение, почти мольба, — не надо. Это не способ решать вопросы. Отойди.

— Он пришел за Федей, — перебила она сотника, не оборачиваясь, не отводя от меня своего ледяного взгляда. Ее голос был лишен эмоций. — Значит, сначала ему придется пройти через меня. Или он отказывается? Боится?

Она бросила мне прямой, открыто вызывающий взгляд.

Митрий сдвинул свои седые брови, его лицо стало жестким, как из гранита. Он ненавидел такие разборки на своих занятиях. Они переворачивали все, чему он пытался научить. Они превращали плац в базарную площадь.

— Остановитесь. Оба. Это не способ… — начал он снова, более властно.

— Прошу вас, сотник, — сказал я, наконец оторвав взгляд от Фаи и посмотрев на него, — не вмешивайтесь. Дайте закончить.

— И я прошу, — тут же, почти эхом, отозвалась Фая, не меняя интонации.

Митрий замер. Посмотрел на меня — на мое спокойное, но решительное лицо. Посмотрел на Фаю — на ее холодную, почти фанатичную уверенность и готовность.

Он сжал свои большие кулаки так, что костяшки побелели, желваки на его скулах заиграли, будто под кожей бегали мыши. Потом он резко, с нескрываемым недовольством и горечью махнул рукой — жест, полный отчаяния, — и сделал шаг назад, к своему столбу со щитами.

Его молчание было красноречивее любых слов, ладно, делайте что хотите.

Круг вокруг нас с Фаей разомкнулся, отдавая весь плац. Дыхание у зрителей замерло, превратившись в тихое, прерывистое сопение. Федя, воспользовавшись моментом, шмыгнул в первый ряд, и на его лице отражалась смесь страха и лихорадочной надежды. Тишина на плаце стала звенящей, напряженной до предела, готовая лопнуть от первого же движения.

Я смотрел на Фаю, в ее холодные, уверенные глаза, лишенные прежней брезгливости, — теперь в них была только решимость. Вокруг нас сжималось кольцо зрителей, их дыхание стало частью звенящей тишины, прерывистым шумом на фоне моего собственного ровного ритма.

— Зачем, Фая? — спросил ее тихо. — Тебе же всегда были противны его методы. Ты морщилась, когда он измывался над слабыми. Ты умнее его. Очевидно, сильнее. А теперь защищаешь? Ради чего?

Она не моргнула. Ее губы, тонкие и бледные, едва шевельнулись.

— Я просто не хочу, чтобы мой брат пострадал.

Горький, короткий смешок сам собой сорвался с моих губ.

— Да я знаю, что только он им и был. Понятно.

Больше вопросов нет. Мне было ясно, иного пути к Феде не оставалось.

И еще — под спокойствием шевелилось жгучее любопытство. Я видел ее Вены, эту сложную, живую сеть внутри. Теперь хотел на практике понять, на что она способна. Чем отличается мой путь от ее.

Сделал шаг вперед. Нет, не резкий выпад, а плавное, осторожное сокращение дистанции, проверка реакции. Фая отреагировала мгновенно, будто ждала.

Ее тело качнулось с минимальной амплитудой, правая рука выстрелила вперед в прямом, отточенном ударе, который она отрабатывала тысячи раз. Я начал уклон, привычным движением уводя голову вправо, и в этот миг воздух между нами вздрогнул.

Не было громкого хлопка, только глухой, сдавленный «буфф».

Ощутимый толчок, словно невидимая кувалда весом в пуд, ударила меня точно в центр груди, хотя ее кулак не достал до меня сантиметров на двадцать-тридцать.

Удар был сконцентрированным, точечным. Воздух вырвался из легких с хриплым стоном, я откатился назад на ногах, чувствуя, как по грудине расползается тупая, глубокая боль.

Что это было? Не просто физический удар, усиленный Духом. Это была дистанционная атака. Дух, выпущенный в момент удара, сфокусированный и вытолкнутый вперед ударной волной. Сила Духовных Вен? Или техника?

Фая не дала опомниться. Она пошла вперед, ее движения стали резче, агрессивнее, увереннее. Левый хук, описывающий дугу снизу вверх, — я резко пригнулся, и над моей головой с легким шипящим звуком прошелестела та же невидимая сила.