Пламенев. Дилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

— Врешь! Не смей на брата клеветать! Федя, может, и вспыльчивый, резкий, но он не… он бы не…

— Не стал бы бить лежачего? — закончил я за нее, не меняя тона. — Стал. И не раз.

Посмотрел ей прямо в глаза. Мое спокойствие, эта ледяная, непробиваемая стена, должно быть, казалась ей чем-то неестественным.

— Скажи честно. Ты правда веришь, что я сейчас вру? Или ты просто кричишь на меня потому, что так привыкла? Потому, что проще обвинить меня, чем признать, что твой родной сын — жестокий подлец и трус, который бьет только тех, кто слабее, и только с дружками за спиной?

Тетя Катя замерла. Ее палец, все еще направленный на меня, дрогнул и медленно опустился, будто пружина в нем разжалась. Гнев, что секунду назад искажал ее лицо, пошел трещинами, обнажив под собой что-то растерянное и очень усталое.

Она смотрела на меня не моргая, будто видела впервые. Мое спокойствие, новая осанка, тот факт, что я теперь смотрю на нее сверху, мои слова — все это не вписывалось в привычную картину мира, где я был безмолвной, покорной тенью на самом краю ее жизни.

— Я… — начала она, и голос ее сломался, стал тихим и хриплым. — Федя… он не мог… он…

— Где он сейчас? — спросил я, не повышая тона, не давая ей уйти в оправдания.

Вопрос прозвучал как простой запрос информации, а не как вызов.

Она моргнула, машинально ответив, ухватившись за привычную рутину, чтобы не упасть в новую, зыбкую и пугающую реальность.

— В школе. У сотника.

Я кивнул — коротко и деловито.

— Спасибо.

Развернулся и пошел обратно к калитке. Мои шаги по утоптанной, знакомой до каждой кочки земле двора звучали мерно, без суеты.

— Саша! — ее голос догнал меня сзади, когда я уже взялся за скобу калитки. В нем не было больше крика, не было и привычной повелительной нотки. Была какая-то сдавленная, незнакомая нота — не то мольба, не то страх перед чем-то, что она не могла понять. — Ты… ты ведь вернешься? Домой?

Я остановился, не оборачиваясь. Посмотрел на колья забора, на щербинку в верхнем бревне. Подумал о прохладной темноте Берлоги, о молчаливой фигуре Звездного, о пути, который теперь лежал передо мной и вел куда-то очень далеко. Подумал о том, что этот двор, этот дом, как бы ни было в нем тяжело, все равно был самым близким к понятию «дом» местом за последние годы. Что тут у меня была своя каморка, свои тайники, своя, пусть и горькая, выстраданная история.

— Вернусь, — сказал четко, обернувшись к ней через плечо. — Еще помогу. Какое-то время. А потом… потом мне нужно будет в город. И надеюсь, — я посмотрел ей прямо в глаза, — ты выполнишь свое обещание. Насчет денег на дорогу.

Ждать ответа не стал, как и смотреть, что выразит ее лицо. Вышел за калитку, щелкнул старой железной щеколдой, и она захлопнулась с сухим стуком. Я зашагал по улице. Спиной, кожей, чувствуя ее взгляд — тяжелый, прикованный к моей удаляющейся фигуре, пока не свернул за угол.

До центра деревни, до школы, было недалеко. Я шел ровным шагом — не бежал, не суетился, но и не плелся. Мое тело, прошедшее через адское очищение и ежедневную, до седьмого пота практику, двигалось экономно, без лишних усилий, расходуя ровно столько сил, сколько нужно.

Прохожие снова оборачивались, провожали взглядами, перешептывались. Я смотрел только вперед — на дорогу, ведущую к центру.

Ворота школы. Дед Сима, старый сторож, сидел в своей тесной будке у входа и что-то неспешно жевал. Увидев меня, он замер с поднесенным ко рту куском черного хлеба.

Его глаза, похожие на темные изюминки в густой сети морщин, округлились от изумления. Он неловко, кряхтя, поднялся, выскочил из будки и загородил дорогу, широко расставив руки, будто перед стадом овец.

— Саш… Сашка? Ты ли? Господи, жив-здоров!

Приветливо махнул ему рукой, не снижая хода.

— Я, дед Сима. Все в порядке. Не беспокойся.

— Да как же в порядке-то, ты ж пропал! Все обыскались, Катька твоя тут каждый день была, рекой слезы лила, Митрий людей в лес водил…

Я уже миновал его, шагнув на утоптанную территорию школы. Недоуменное, взволнованное бормотание осталось позади, сливаясь с вечерними звуками.

Другие звуки — приглушенные, ритмичные удары, короткие выкрики, тяжелое, учащенное дыхание — доносились с плаца. Я прошел мимо темного, молчаливого здания школы, свернул за угол и вышел на открытую тренировочную площадку.

Плац был плотно утоптан до состояния глиняного камня, по краям стояли ободранные деревянные манекены и груды потрепанных мешков с песком. Группа учеников стояла тесным полукругом, наблюдая за схваткой в центре.

В воздухе висела мелкая золотистая пыль, перемешанная с кисловатым запахом пота и смолистым ароматом сосновых бревен ограды.

В центре Федя, разгоряченный, со взъерошенными волосами и сияющим от самодовольства лицом, опускал кулаки. Перед ним на коленях, тяжело пошатываясь, сидел Колька, сын кузнеца.

У того из разбитого носа текла густая алая струйка, а взгляд был остекленевшим и покорным. Федя хлопнул его по плечу, якобы помогая подняться, но толчок был намеренно сильным и резким, так что Колька едва удержался, не грохнувшись навзничь.

— Ничего, подкачаешься! — громко, на всю площадку, провозгласил Федя, оглядываясь по сторонам, ловя одобрительные кивки и ухмылки своей шайки. — Главное — дух не теряй!

Я видел, как все было. Как Колька почти демонстративно подставил под удар челюсть, как его блоки были вялыми, нерешительными, будто он боялся задеть «звезду» плаца.

Он не хотел драться. Он хотел отбыть номер, поскорее проиграть и не навлечь на себя дальнейший, более жестокий гнев. Федя же расходился не на шутку. Его удары, грубые, но усиленные Сбором Духа, были тяжелыми, резкими, рассчитанными не на тренировку, а на демонстрацию превосходства.

Сотник Митрий стоял в стороне, прислонившись к толстому столбу, на котором висели тренировочные щиты. Его лицо, обычно спокойное и доброе, теперь было темным, как перед грозой. Он смотрел на Федю, на подобострастные ухмылки его приспешников, на потупленные, избегающие встречи взгляды остальных учеников и его челюстные мышцы играли под кожей.

Ведь он все видел. Видел, как страх и подхалимство калечат сам смысл тренировок, превращают их в фарс, в утверждение иерархии, а не в путь к силе. Но он не мог вломиться в эту стихийно сложившуюся систему напрямую, не рискуя разрушить и без того хрупкую дисциплину или вызвать открытый бунт «лучших» учеников.

Он был наставником, а не тюремщиком. И это горькое бессилие выражалось в каждом его напряженном мускуле.

Федя, с удовлетворением вытирая пот со лба тыльной стороной ладони, повернулся от Кольки к кругу учеников, чтобы выбрать следующую «жертву» для демонстрации своей силы. Его взгляд, блуждающий и самоуверенный, скользнул по знакомым лицам и на секунду, чисто случайно, зацепился за меня.

Глава 18

Сначала в его глазах отразилось привычное презрение, смешанное с удивлением, мол, чего это он тут?. Потом — легкое недоумение, будто картинка не складывалась. И затем — леденящее, полное узнавание.

Он увидел меня стоящим на краю плаца, в тени от здания. Спокойным. Смотрящим на него не исподлобья, не с вызовом, а почти что свысока, как смотрят на интересное, но неопасное явление.

Увидел мою осанку, ширину плеч. И уверенная, победоносная улыбка сползла с его лица, как грязь под внезапным ливнем. Осталось лишь застывшее недоумение и щемящая тревога.

Вслед за ним ко мне повернулись и остальные. Тишина упала на плац тяжелым одеялом, заглушив даже отдаленные звуки деревни. Все взгляды, которые секунду назад следили за Федей или потупленно изучали землю, теперь были обращены на меня.

Первым пришел в движение Митрий. Он оттолкнулся от столба так резко, что деревянные щиты на нем зазвенели, ударяясь друг о друга. Два больших стремительных шага — и он уже передо мной, а его рабочие, шершавые, как наждак, руки схватили меня за плечи.