Пламенев. Дилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

Он кивнул на книжечку, которую я все еще сжимал в руке.

— Эта книга, попавшая ко мне по чистой случайности и благодаря моему любопытству, описывает первые три стадии. Сбор, Кровь, Плоть. Часть четвертой, Кости, потеряна. Ее тебе придется искать самому. По крупицам. Или… — он многозначительно замолчал, — додумывать. Доращивать метод самостоятельно. Когда я уйду.

Слова «когда я уйду» повисли в спертом воздухе пещеры неоспоримым, как закон природы, фактом.

Мне вдруг снова стало тесно в этом подземелье. Не физически — пространства хватало. Тесно стало от чего-то иного. От понимания конечности этого… урока. От этой неумолимой временной границы.

— Обязательно? — спросил я, и голос мой прозвучал тише, чем хотел. Словно я боялся, что громкий звук сделает угрозу реальнее. — Уходить? Совсем?

Звездный посмотрел на меня долго и серьезно. В его взгляде не было ни капли снисхождения.

— За мной охотятся, Саша. Не деревенские старосты, не городские надзиратели в мундирах с медведями, даже не их командиры. Опасные люди. Очень. Сильные не по меркам этого захолустья. Если они найдут меня здесь, найдут след, они сотрут с лица земли не только эту берлогу и этот лес. Они уничтожат всю твою деревню, просто на всякий случай, чтобы замести следы и устранить потенциальных свидетелей. Без колебаний. Мое присутствие рядом — это смертный приговор для любого. Я уже задержался здесь дольше, чем следовало, дольше, чем было разумно. Из-за тебя. Из-за твоего упрямства.

Он сделал паузу, и его взгляд стал холоднее, отточенным, как лезвие.

— И взять тебя с собой я не могу. Даже если бы захотел. Ты не проживешь и дня в том мире, куда мне нужно вернуться. Погибнешь, даже не поняв, от чьей руки или чьего взгляда. Это будет не помощь. Это будет убийство тебя чужими руками. И лишняя, смертельная обуза для меня. Я не могу себе этого позволить.

Я сжал кулаки так, что костяшки побелели. В груди, поднялась знакомая едкая волна протеста. Но на этот раз она была направлена не на него. Не на его слова.

Она была против самой ситуации. Против этой… тупой, вселенской несправедливости. Он дал мне ключ. Открыл дверь в совершенно иной мир силы. А теперь спокойно говорит, что коридор за этой дверью слишком опасен, чтобы идти по нему вместе, и что мне лучше остаться в прихожей.

Я выдохнул. Медленно. Глубоко. Выдохнул вместе с воздухом и эту пожирающую злость. Она ничему не помогала.

— Ладно. — Голос прозвучал тверже, чем ожидалось. Я смотрел ему прямо в глаза, не отводя взгляда. — Понял. Уйдешь — уйдешь. Так надо — значит, надо. Но я… — ткнул пальцем себе в грудь, — я все равно стану сильным. По этому своему пути дойду до Крови. Потом до Плоти. Потом найду способ добраться до Костей. И дальше. А потом… — я сделал шаг вперед, сокращая расстояние между нами, и мои слова теперь звучали не как мечта, а как обет: — когда стану достаточно сильным, достаточно крепким, чтобы не бояться твоих преследователей, чтобы выдержать тот мир… я найду тебя. Обязательно найду. И помогу. Чем смогу.

Он лишь улыбнулся в ответ, веря в серьезность моих намерений, но явно не считая, что это когда-либо осуществится.

А потом пришла пора возвращаться в деревню

Дорога до деревни показалась короче, чем когда-либо. Ноги сами несли меня по знакомой тропе, тело двигалось легко, почти без усилий.

Я не стал сворачивать к своему потайному лазу под частоколом. В этом не было ни смысла, ни желания. Если меня искали — а они наверняка искали, — то дыру уже могли обнаружить и завалить.

Да и прятаться, красться, как затравленный зверь, больше не хотелось.

Вышел на наезженную колею, ведущую прямо к главным воротам. День был в разгаре, солнце пекло, но уже не так жарко, как когда я шел в лес в сопровождении Феди и Вани. Лето начало двигаться к своему концу.

Деревня встретила меня привычным гулом рабочего дня. Сизый дымок вился из труб, смешиваясь с запахом печеного хлеба, навоза и прелой травы. Где-то с другого конца улицы доносились отрывистые крики детей, игравших в салки.

Я не спеша шел по центральной дороге, и на меня оборачивались. Поначалу, скорее всего, из-за моего внешнего вида. Я был в одних штанах, да и те уже наполовину превратились в лохмотья.

Женщина с полной корзиной белья у колодца замерла, уставившись немым взглядом, забыв про мокрое белье. Двое стариков у плетня, перестали стучать своими кривыми молотками и начали быстро перешептываться, кивая в мою сторону головами на тонких, жилистых шеях.

Пальцем не тыкали, не кричали вслед — приличия все-таки. Но говорили достаточно громко, чтобы мой слух, также ставший острее, уловил обрывки фраз: «Смотри-ка, живой», «Где пропадал, паршивец?», «И вид-то у него… не прежний».

Меня это не смутило. Не задело. Раньше бы все внутри сжалось в комок стыда и злости, я бы потупил взгляд, ускорил шаг, стараясь стать невидимкой.

Сейчас просто шел. Глядя прямо перед собой, чувствуя, как твердая, утоптанная земля под ногами мягко, почти незаметно пружинит. После недель поедания пропитанного Духом мяса, после закалки в белом огне я стал выше. Не на голову, но достаточно, чтобы знакомые крыши, заборы, верхние перекладины ворот казались чуть приземистее, чем в памяти.

Я свернул на свою улицу, подошел к калитке нашего участка. Она была приоткрыта, будто ждала. Толкнул ее плечом, и скрип петель прозвучал оглушительно в наступающей вечерней тишине.

Тетя Катя как раз выходила из дома с пустым оцинкованным ведром, вероятно, направляясь к колодцу за водой на ужин. Увидев меня, застыла на месте, будто в нее гвоздь вбили.

Ведро выскользнуло из ее ослабевших пальцев и со звонким стуком ударилось о порог, покатилось по земле. На ее лице — загорелом, обветренном, с ранними морщинами — вспыхнула ничем не замутненная радость.

Глаза округлились, стали огромными и влажными, губы разомкнулись в беззвучном возгласе. Она сделала два стремительных шага ко мне через двор, руки уже сами потянулись вперед, чтобы обнять, схватить за плечи, ощупать, убедиться, что цел, что жив.

Но на середине пути, в трех шагах от меня, она замерла. Резко. Будто споткнулась о невидимую стену. Радость на ее лице стала угасать, таять.

Ее черты, смягчившиеся было, снова заострились. Светлые брови сдвинулись в привычную сердитую складку. Губы сжались в тонкую, белую от напряжения ниточку. А в глазах, только что светившихся облегчением, вспыхнул знакомый, всесжигающий гнев.

— Ты! — ее голос сорвался не на крик, а на визгливый, надтреснутый вопль, от которого вздрогнули куры, копошившиеся в пыли у сарая. Она снова рванулась вперед, но теперь не для объятий. Ее рука взметнулась, и острый, костлявый палец ткнул в воздух прямо перед моим лицом. — Где ты шлялся⁈ А? Месяц! Целый месяц почти, Сашка! Ни слуху ни духу! Я думала, ты в лесу Зверям на корм пошел! Я по старейшинам бегала, у сотника слезно просила, чтобы поиски организовали! Все руки отбила! А ты… ты взял и объявился как ни в чем не бывало! Грязный, оборванный.

Она была близко, очень близко. Дыхание, с запахом лука и усталости, било мне в лицо. И внезапно с абсолютной ясностью я осознал, что теперь смотрю на нее сверху вниз.

Раньше, еще пару месяцев назад, она смотрела на меня слегка свысока. Теперь уже мне приходилось опускать взгляд, чтобы посмотреть на ее перекошенное от ярости, покрасневшее лицо.

— Работы сколько накопилось! — продолжала она, захлебываясь, брызгая слюной. — Все теперь на мне одной! Федя с Фаей в школе с утра до ночи пропадают, упражняются, а я… я одна, как раба какая!

Я перебил ее. Не повышая голоса. Он звучал спокойно, почти монотонно, и этот контраст, должно быть, резанул ее посильнее крика.

Внутри не было ни прежнего страха, ни кипящей злости. Только усталая, холодная ясность.

— Меня избили, тетя Катя. Сильно. Федя и тот городской, Ваня, внук старосты. Сломали руку. И ребра. Оставили в Дубовой Роще.

Она на мгновение замолчала. Ее рот остался открытым, но звук прекратился. Потом ярость нахлынула с еще более бешеной силой, но теперь там была и истеричность, будто она отчаянно защищала что-то внутри себя.