Двадцать два несчастья. Том 12 (СИ) - Сугралинов Данияр

— А это вам, Сергей Николаевич, — сказала она звонким от волнения голосом и протянула коробочку.

— Мне? — озадаченно переспросил я.

— Да, это подарок, — тихо сказала она.

Я открыл и обнаружил внутри глиняный горшочек ручной работы, полный медовых сот.

— Ух ты! Какая прелесть! Спасибо большое, — обрадованно сказал я. — Страсть как люблю мед в сотах. Мне как раз такое очень надо. И горшочек замечательный. Буду в нем травяной чай настаивать.

Оля просияла: видно было, что моя неподдельная радость доставила ей большое удовольствие. А потом она покраснела и вдруг выпалила:

— Еще я полугодие закончила на все пятерки! Даже математику и русский язык!

— Вот нисколько не сомневался, что ты большая молодчинка! — похвалил я. — Заранее знал, что у тебя все именно так и получится.

Васька просто кивнул и остался неуклюже, со смущением подростка, стоять рядом.

— У вас такое красивое платье, — сделал я комплимент Полине Фроловой, вспомнив ту старушку в малиновом платье и то, как для нее это было важно.

От этих простых слов женщина просияла, затем смутилась, как пятиклассница, а щеки ее вспыхнули. Оттого она еще больше похорошела — складочки усталости в уголках глаз разгладились, и она стала напоминать молоденькую девчонку.

— Ну что ж, проходите теперь к гостям, — сказал я, улыбнувшись. — Милости прошу к нашему шалашу, как говорится.

Они ушли, и я тоже хотел уже поспешить следом, но тут увидел, что навстречу мне по коридору идут Вера Андреевна и Николай Семенович.

— Ну, как вы? — спросил я, мысленно упрекая себя за то, что в последнее время совсем закрутился и не уделяю должного внимания родителям Сереги. Они же, небось, обижаются и могут почувствовать себя ущемленными.

— Сынок! — с горящими от восторга глазами воскликнул Николай Семенович. — У меня просто нет слов! Я всегда знал, что ты у нас молодец и что на две головы выше остальных. Мы в тебя так верили. Всегда. — Он смутился, сбился, а потом продолжил: — И ты доказал, что действительно Епиходов. Нашу фамилию не посрамил.

Я улыбнулся и кивнул.

— Стараюсь, пап.

— Но вот даже я не ожидал, что люди в тебя настолько верят. Мы тут с мамой походили, пообщались, и ни от кого я не слышал о тебе не то что плохого — даже нейтрального слова. Все тебе так благодарны, что у нас с мамой просто слов никаких нет, как мы тобой гордимся!

— Это вы просто с Ачиковым не говорили, — усмехнулся я. — Слышали о нем уже, наверное. Или вон та же Фарида Равильевна вряд ли что-то хорошее про меня думает.

— Ох, эти… нехорошие люди, — отмахнулся Николай Семенович, как от чего-то малосущественного. — Неважно, что говорят завистники и злые языки.

Я понял, что политика у него хорошая для нервной системы — замечать только то, что хочется, но комментировать вслух не стал. Да и не стоило. После стольких лет страданий от поступков сына пора и им порадоваться его успехам.

— Сынок, — серьезно сказала Вера Андреевна, — ты все правильно делаешь. Мы так тобой гордимся. Иди и дальше этим путем и никуда не сворачивай.

— Спасибо, мам, так и буду делать, — сказал я и от всего сердца обнял этих славных людей.

Да, это были родители Сереги из Казани, спившегося неудачника, тело которого я столь странным образом занял. Но буквально за этот небольшой срок они стали для меня действительно родными. И пусть не родными по крови, не такими, как те же Маруся и Сашка, но все равно очень близкими по духу людьми. Теми, рядом с кем я не боюсь смотреть в будущее, зная, что они обеспечат мне тыл и поддержат в горести и в радости. А ведь это дорогого стоит.

Тем временем в холле заиграла веселая новогодняя музыка, и мы заторопились в зал, где уже все собрались.

— Сергей Николаевич, вот ваше место! — закричала тетя Нина.

Нам оставили три места во главе стола: мне и моим родителям. Это было очень приятно, особенно Вере Андреевне и Николаю Семеновичу. Там мы, улыбаясь, и уселись.

За огромными, красиво накрытыми столами, выставленными по кругу — так, что казалось, будто все сидят вместе, — собрались все мои близкие или просто дружественные и хорошие люди.

И первым слово взял Альберт Каримович, человек, казалось бы, не такой уж и свой для санатория. Впрочем, он уже столько раз себя сегодня проявил, что было неудивительно, что ему доверили право вести вечер.

— Дорогие мои, — торжественно сказал старый историк, поднявшись с места и держа в руках бокал с шампанским. — По нашей российской традиции положено сначала проводить старый год. Поблагодарить его за все возможности и, может, даже недостатки, чтобы посмотреть в Новый год обновленным. Но я предлагаю нам сейчас немножечко отойти от этой традиции. Время до боя курантов у нас еще есть, и я, как тамада, которому вы поручили и доверили вести наш вечер, скажу совсем другой тост. Я предлагаю поднять эти бокалы за человека, благодаря которому мы все здесь собрались. Скажу честно: Сергей — мой сосед и прожил в нашем дворе довольно долго. Я наблюдал за ним и видел, как он изменился в последнее время. И мало того, что изменился сам — он начал менять окружающих людей. Я понял это после посещения дома престарелых. Сами посмотрите, как для них было важно и приятно, что мы поздравили их с Новым годом. И все это благодаря тому, что так организовал Сергей Николаевич и близкие ему люди — вы все. Сергей, я желаю, чтобы вот этот энтузиазм, вот это горение на благо людей продолжалось у тебя всю жизнь. Ты, как Данко, своим пылающим милосердным сердцем освещаешь нам путь. За тебя, дорогой!

Затем встал Борька Терновский и сказал:

— На правах научного руководителя Сергея Епиходова я, пожалуй, буду первым, кто скажет тост. Точнее, вторым — после Альберта Каримовича, но из обычного народа — первым.

Все понимающе и сдержанно посмеялись, а Терновский, выдержав правильную паузу, продолжил:

— Когда Сергей попал ко мне в аспирантуру — а попал он по протекции Маруси Епиходовой, — я, честно говоря, был серьезно обескуражен и не ожидал от этой аферы ничего существенного. Но, Сергей, я тебе скажу так: ты сумел меня и удивить, и поразить, и даже восхитить. Причем не один раз. Твои научные исследования, твоя хватка и прозорливость, с которой ты видишь, как правильно вести работу, — это дорогого стоит. А чего стоит твое выступление на конференции, когда мы так красиво умыли Лысоткина и Михайленко! И мы им еще покажем. Я рад, что у нас с тобой получилась добротная научная команда, и уверен, что вскоре мы заткнем их всех за пояс и продолжим дело моего учителя, академика Епиходова. Держись, Сережа, все будет хорошо, и твоя диссертация станет настоящим научным прорывом. Я в таких вещах не ошибаюсь.

Он отсалютовал мне шампанским, и я с благодарностью кивнул: мол, спасибо.

Следующей встала Александра Ивановна. Я обратил внимание, что тосты у них идут по рангу. Александра Ивановна посмотрела на меня, по-матерински улыбнулась и сказала:

— А я хочу покаяться.

Все зашушукались.

— И, наверное, извиниться. Когда Сергей Николаевич только пришел к нам в больницу, я тогда была там главврачом. Да вы сами все это знаете. А пришел он, честно скажу, по звонку из министерства здравоохранения Республики Марий Эл.

При этом Николай Семенович хмыкнул в кулак, так что все на него посмотрели. А Сашуля тем временем продолжила:

— Я, конечно, отнеслась к этому молодому человеку с подозрением и, скажу честно, слегка резковато. Чересчур даже резковато, чего уж там скрывать. Но потом своей работой, отношением к больным, к медперсоналу, к местным жителям Сергей Николаевич совершенно поменял мое мнение о нем как о профессионале и человеке. И я посмотрела на Сергея Николаевича совершенно другими глазами. С тех пор очень его уважаю. — Повернувшись, она обратилась прямо ко мне: — И более того, я благодарна, что вы, Сергей Николаевич, поддержали меня, взяли на работу в санаторий, невзирая на то, как я вас встретила.

Она ненадолго замолчала, и Чепайкин радостно зааплодировал, но на него зашикали, а Сашуля продолжила, обращаясь уже ко всем: