Дурак. Книга 1 (СИ) - "Tony Sart"

Вжик. Чирк.

Он-то умчит, буйная голова, а дядька останется тут. Будет продолжать мастерить очередную непонятную то ли куклу, то ли истукана и думать. Крепко. Потому как все чаще случалось ему размышлять о пребывании в Вересах. И все больше тревожился он о своем подопечном.

Зная Отера с младых ногтей, бирюк успел за эти годы достаточно изучить парня, определять его настроения и привыкнуть к норову. И мог он с уверенностью сказать, что не был молодец ветрогоном, не слыл курощупом[50]. А потому странным казалась такая внезапная увлеченность юноши встреченной особой. Нет, всяко бывает, и сердцу не прикажешь, то дядька разумел. Что говорить, и сам был молод да горяч, но все же… Как не походили чувства Отера к Избаве на мимолетную блажь, так не казалась глубокой страсть юнца к загадочной дворянке. Все же не ради каждой юбки можно ввязаться в свару с владыкой острога, ополчить против себя всю его родню и отправиться на верную гибель в неизвестность, чтобы… потушить пожар любви в ближайшем урочище о первое попавшееся милое личико? А коли и так?

Чирк.

И все же не нравились слова Отера дядьке. То, как баял он про девицу, как описывал ее, как вздыхал. Чем-то недобрым тянуло от этих сказов, чем-то роковым, предрешенным.

О таком молчаливый мужик тоже знал не меньше, чем о пылкости юных лет. А может и больше.

Ножик ловко елозил по податливому дереву, снимая сочные, чуть влажные пласты белесой стружки.

Вжик, вжик.

Чирк.

Соскочило лезвие, запнувшись о невидимый сучок, прыгнуло кузнечиком.

Полоснуло по мозолистому темному пальцу.

Бирюк долго смотрел на руку.

— Самому надо глянуть, — хрипло бросил он, одним движением отправив подведший его резак в ножны за поясом. Покосился по сторонам и легко, без малейшего шума и так привычного Отеру кряхтения поднялся. Повел плечами, разминая спину, и быстрым неслышным шагом охотника двинулся туда, где недавно скрылся молодец.

Снег под чоботами[51] бирюка ни разу не скрипнул.

Здесь, на самой границе, что отделяла безопасную людскую жизнь от страшной неизвестности зимних полей, было по обыкновению пусто. Мало кто забредал к самому кругу частокола, огораживающего урочище. Да и нечего тут было делать, если честно, среди пустырей, отхожих ям и задников изб, что норовили прижаться к самым окраинам.

Однако ж находились и те, кому подобное уединение было в самый раз.

Две фигуры.

Мужская. Рослая, плечистая, но еще не грузная от прожитых лет, стояла прямо, чуть наклонив вперед голову. Неподвижность ее была обманчивой, зыбкой, и казалось, что миг, другой, и незнакомец дернется, не в силах долго удержаться на месте. Но нет.

Вторая, женская, была совсем хрупкой, крохотной, даже щуплой, и это ощущение усиливалось многажды из-за нависающей над ней махины мужчины. Нет, не мужчины. Парня. Голова девицы была запрокинута так, что спадающая до пола коса повисла толстой плетью, волочилась по снегу.

Любой, кто увидел бы такую картину, лишь стыдливо бы отвел взгляд или же, наоборот, завел бы нудную речь о нравах молодежи и былых временах, рискуя получить от рослого парня по шее… Любой.

Но тот, что замер почти неразличимой тенью в копящемся сумраке навеса старого овина, не имел к случайным зевакам никакого отношения. Равно как и не смущался тайком подглядывать за милующимися.

Мужчина пристально следил из своего укрытия, улавливая каждое даже самое крохотное движение влюбленных.

Ждал.

Нет, не случилось ничего такого, о чем можно было б позже воспеть в сказаниях или рассказывать взахлеб в корчме, напрашиваясь на дармовую бражку, но отчего-то все темнее и темнее становились глаза притаившегося наблюдателя.

И когда, вдоволь нацеловавшись, влюбленные двинулись прочь, от овина отделилась крепко сбитая фигура. Только направилась совсем в другую сторону.

Теперь дядька был уверен, что Отера придется уволакивать из Верес силой.

* * *

Снежка сидела у окна и глядела наружу, подперев ладошкой щеку. Занятие это было пустое, поскольку там, за слюдяной преградой, с самого утра бушевала метель. Ничего нельзя было разобрать в молочной непроницаемой пелене, и казалось, будто навесили поверх дома белое полотно, что скрывало мир от любопытных глаз.

Впрочем, девушке это было и не важно.

Она мечтательно вздохнула и слегка улыбнулась, погруженная в свои грезы. В двух серых озерах ее очей, чуть прикрытых длинными ресницами, поблескивало хрусталем томление.

— Ах, тятя, — выдохнула Снежка, чуть не сползая по скамье от окна, будто покинули ее все силы. — Какого молодца я повстречала. Всем пригож, всем ладен. И умен, и красив… Ты не серчай, но растопил он мое сердечко, разбередил нутро.

По обыкновению молчаливый тятя лишь вздохнул. Громада его черным сугробом жалась к самой стенке печи. Вот-вот начнет таять, проседать, стекая грязной лужой на доски пола. Зашелся частым кашлем, больше похожим на скрип рассыхающейся крыши.

В последние дни тятя захворал, и служкам приходил изрядно повозиться, чтобы выходить хозяина. Снежка тоже порывалась было пособить да помочь, однако ж погнали ее прочь всей дворней, да и батя добавил вослед. Мол, нечего тебе еще заразу подхватить. И все это время девица вынуждена была пропадать на улицах Верес. Что, впрочем, было ей не сильно в тягость, потому как скрашивал с ней зимние дни красавец дозорник. Сильно прикипели они друг к другу, проводили немало времени рядом, все больше сближаясь. Рядом с молодцем как-то забывались мигом и печали, и тоска одиночества, и тревоги за тятю. Словно кидалась девица с головой в омут страсти и милования.

С каждым днем, которые были они вместе, что-то разгоралось в ней, и ощущала она тем потайным девичьим чувством, что было то взаимно. Оттого и ждала она каждого утра, жаждала новой встречи. К тому же все больше становились ей в тягость родные стены, с каждым рассветом встречавшие ее после неуклонно преследующего страшного сна.

И смотрела она в темный потолок, дышала часто и робко, и нехотя отпускал ее черный лес и ужасный взгляд позади. Лежа на перине, будто чувствовала она его еще какое-то время.

Сегодня дозволили ей побыть с отцом, хоть и наказали сильно не тревожить да близко не ходить. К тому же и вьюга снежная бушевала снаружи, не гнать же, право чуры, девку в ледяной буран.

— Мне так с ним покойно, тятя, — улыбнулась Снежка и потупила взор. — Как будто одно сердце на двоих. Позвал он меня на гуляния, на проводы зимние. И знаешь что? Пойду! Не перечь только, батюшка, молю! Совсем извелась я. Одна у меня отрада нынче, с молодцем этим рядом быть.

И она вновь подсела к оконцу, выглядывая что-то свое в снежной пелене.

От печи раздалось негромкое сипение, совсем неразборчивое, однако девица встрепенулась. В глазах ее плескалась искренняя радость.

— Привести? Зазнакомиться хочешь? Ах, тятя. Да я… конечно! Милый батюшка, я так счастлива. Ты увидишь, он тебе тоже понравится. Он такой, такой!..

Снежка взметнулась со скамьи, закружилась белой вьюгой, младшей сестрицей той, что бушевала за окном, и хотела было кинуться в объятья отца, но вовремя осеклась. Остановилась.

Лишь поклонилась низко, в пояс, благодаря.

* * *

Когда до прихода весны оставалось не более двух седьмиц, в Вересах стали собираться к очередным гуляниям. На этот раз настала пора празднества по проводам холодов, а потому местные селяне, донельзя взбудораженные грядущим весельем, готовились со всем тщанием. И впрямь радость, а то целый десяток дней не было никакого пиршества, застолья аль просто повода провести какой обряд с непременным последующим возлиянием. Отер, так и не привыкший к этой частой смене размеренных дел и безудержного буйства, тем не менее старался помогать. Да и дело было важное — за каждым кажущимся пустяковым ритуалом стояли тенью вековой уклад и уговор между Былью и Небылью. К тому же когда, как не по грядущей весне вспомнить почивших, поклониться предкам и поблагодарить, что пережили очередную суровую зиму. Те, кто пережил, само собой.