Дурак. Книга 1 (СИ) - "Tony Sart"

Гуляния назначили на грядущий третейник, о чем с важным видом заявил сам десница Цтибор на соборной площади. Собрал всех селян под строгими очами пращуров-истуканов и огласил. Под подхалимское кивание местного старичка-ворожея, которого притащили для проверки угодливости оного дня. Мол, да, выспрашивал у небыльников, все лично подтвердили.

Отромунд, который уже давно почти все свободное от службы время пропадал где-то вместе со Снежкой, как-то мельком заскочив к дядьке, обронил ненароком, что идет он вместе с девицей на гуляния. Мол, ну и ты заглядывай к ночи, коль пожелаешь. Через костры попрыгать, песни предкам попеть, бражки попить. Но звал он друга как-то холодно, отрешенно, скорее, чтобы приглушить остатки стыда, что еще где-то теплились внутри. Звал, заранее зная, что нелюдимый бирюк нипочем не пойдет на многолюдье.

Так и случилось. Кивнул дядька коротко и продолжил править перевязку копья, с которой мучился, видать, не первый час. Ладно, мол, уважил, позвал. И на том спасибо. Даже не глянул на молодца. И парень сразу понял, что на том их разговор был окончен. Пожал плечами, да и пошел прочь.

В конце концов, не нянька он молчуну, чтобы за ручку таскать аки дитя малое. Не хочет — его дело!

Наступил долгожданный третейник.

К вечеру потянулись со всех концов урочища люди. Стекались с темных окраинных избушек и богатых цветастых теремов, сливались ручейками в бурную реку, чтобы выплеснуться через ворота на поле. Именно там по обычаю и должны были проходить обряды да гуляния. На заранее вытоптанной со всем тщанием большой поляне уже развалились высокие вязанки хвороста и бревен, никак не ниже человеческого роста. По краям широкого круга повтыкали колья с насаженными на них коровьими черепами да вязанками сухой травы, дабы отпугнуть духов злых да мертвяков непрошенных, коли решатся те пожаловать. А для пущего укорота были тут и дружинники оружные ко всему готовые.

Старенький ворожей, донельзя возбужденный и взбудораженный (хотя с чего бы, на его веку, небось, проводы зимы были какие? сотые?) носился по кругу. Он то проверял, ладно ли уложены дрова, то проведывал крепость наговоров, то нашептывал новые обережки куда-то в снежное поле. Выглядел он очень по-праздничному — в длинном шерстяном сарафане цвета прелой листвы, поверх которого была накинута волчья шкура. Шею и плечи украшало неимоверное количество самого разного рода вервей и тряпок, на которые были нанизаны куриные кости, камешки с вырезанными на них черточками, бусы и потемневшие деревянные дощечки. Из последних свисали полуистлевшие нитки со множеством узелков, традиционные завязки-заговорки любого волшбаря. На голове же старика покоился череп оленя, желто-коричневый от времени, с раскидистыми ветвистыми рогами, на которых также болталось неимоверное количество мишуры. Все это бряцало, тарахтело и звенело при каждом движении ворожея, а потому даже в шумной толпе был он приметен издали. То и дело воздевая руки к серому, уже начавшему темнеть небу, колдунец что-то бормотал себе под нос и спешил дальше.

Народ, все больше сбивающийся в широкий круг, гудел встревоженным ульем. О чем-то своем гутарили бабы, негромко переговаривались о делах мужики, игриво хихикали девицы, стараясь до поры не отходить далеко от строгих нянек, и нарочито громко бахвалились друг перед другом юноши. И, конечно же, везде между группками людей носилась детвора, которая была похожа на стайки нахохлившихся снегирей — так они были замотаны в зипуны, платки и напускные шапки.

Вскоре среди люда послышалось волнение, и раздались первые одобрительные возгласы, поскольку самые зоркие приметили, что от ворот служки катят никак не меньше пяти бочек меда. Расщедрился десница Цтибор, подсуетился, растряс с прижимистого корчмаря добра.

Видать, добрый будет праздник.

Недолго пришлось томиться селянам, пока старый ворожей голосил на всю округу блажки местным небыльникам, да просил весну прийти обильной и дольной. Со всем почтением, однако, совершили жители Верес необходимые обряды, понимая, что дело то нужное и важное. Но вот стукнули по крышкам бочек первые топоры, подставились под густую жижу плоские ладьи да чарки, и зазвенел веселее гомон. А там и затянули первые песни.

Пели люди про мир и лад, про долю и недолю, звали поскорее прийти девицу-весну, а зиме говорили спасибо за снежность, да просили идти своей дорогой, не оглядываться. Пели про край родной, про свет белый. Вспоминали родичей, пращуров. Тех, кто давно ушел, и кому посчастливилось в Лес попасть в далекие времена. И тех, кого миновала такая доля… да и наша схожей будет. Про много тянули песни люди, про одно больше не пели почти.

Про богатырей да подвиги.

Нахлебались вдосталь.

Как совсем свечерело так, что с поля уже можно было еле различить темную махину частокола и ворот на фоне багряного неба, так запалили костры. И сразу стало как-то живее, что ли. Пошли первые девичьи визги, шум разлился над округой, хохот. Словно ударил мед в буйны головы, зазвенел в ушах веселыми звуками дудок.

Гуляй, ночь! Гуляй, Вересы, провожай зимушку!

Молодец стоял, прислонившись к шершавому стволу сосны, и глядел на гуляния. Шум от костров доносился порядочный, хоть и было до ближайшего перелеска, где замер юноша, никак не меньше ста шагов. Но то ли народ уже вовсю раззадорился, то ли простор поля легко разносил голоса, однако ж можно было различить даже обрывки фраз и здравиц.

Отромунд слегка улыбался, и было у него на душе тепло и покойно. Сегодня был важный вечер, добрый вечер. И не только потому, что праздник, что холод выпроваживают, а еще и потому, что решил он для себя много. Окончательно и бесповоротно.

Так тому и быть!

— Ты здесь, любый, — раздался за спиной Отера звонкий знакомый голосок, и от этого у юноши перехватило дыхание. Так случалось каждый раз, при каждой их встрече, и казалось, что чувства распалялись все больше. Отромунд был счастлив. Теперь он готов был забыть свое прошлое, оставить старые затеи и стремления. Ушли прочь, растворились в дымке воспоминания об Избаве, о родичах в остроге, о недавних злоключениях. Будто и не были никогда. Даже дядька, верный спутник и опора, чудился сейчас каким-то… ненастоящим. Да и весь мир, огромные просторы всей Руси Сказочной от земель Невидали до Хладного Океяна, от душной Рыжей Степи и до Большого камня виделись ненастоящими, придуманными. Словно вся жизнь, все прошлое, настоящее и грядущее сходились лишь в одно место — в серые широко распахнутые глаза бледной девушки, вышедшей из темноты леса.

— Ты пришла, — шепнул юноша, слегка задыхаясь от волнения. — Я ждал.

— Как я могла не явиться к тебе, — в тон ответила негромко Снежка и, встав рядом, с лаской прислонилась головой к плечу Отера.

И оба надолго замолчали, любуясь яркими всполохами костров в ночи и наслаждаясь друг другом.

— Я остаюсь, — сказал Отер, продолжая слегка улыбаться. — Здесь, с тобой.

Она подняла на него глаза, в которых плескалась радость.

— Я так счастлива, — слегка дрожащим голоском пропела она. — Я говорила о тебе с тятей, с родичами. Сегодня!

Она приобняла его, и на миг юноше показалась эта хватка излишне цепкой. Захочешь вырваться, не разожмешь. Однако почти сразу наваждение схлынуло, и он теснее прижался к крохотной девичьей фигурке.

— Сегодня после гуляний я познакомлю тебя с ними, любый! — шептала она почти беззвучно, и два бездонных серых озера ее глаз были уже так близко, заполняли собой все вокруг и юноша видел лишь их. Тонул в них…

— Эт вряд ли, — раздалось откуда-то сбоку, и из клубящегося мрака ночи шагнул крепкий приземистый мужчина.

Мотнув головой, словно сбивая сон, Отер заслонил собой Снежку и стал пристально вглядываться в незнакомца. Но спустя миг нахмуренное лицо его просветлело, а из горла вырвался радостный возглас:

— Дядька! Пришел таки! Радость-то какая, Снежечка! Вот и зазнакомитесь наконец. — И притворно погрозив пальцем, добавил: — Я тебя и не признал сразу, но повадка, повадка выдает, дядька! А ты…