Дурак. Книга 1 (СИ) - "Tony Sart"

И замолчал, переводя взгляд с друга на девицу.

Потому как бирюк сделал еще пару шагов и встал как вкопанный. На молодца он даже не посмотрел, буквально вонзившись в испуганную и словно еще более побледневшую Снежку. Та отступала к полю маленькими неверными шажочками, не в силах вырваться из оков цепких глаз дядьки.

— Ты… — с надрывом выдохнула она. — Твои очи виделись мне во снах, били в спину, гнали меня прочь сквозь мрак! Ты…

Голос девицы вдруг показался Отеру каким-то чужим. И помимо испуга разило от него холодом.

Вместо ответа бородатый молчун резко прыгнул и, оттолкнув молодца так, что тот отлетел в сугроб на добрых два саженя, выставил вперед руку, целясь прямо в бледную красавицу. Уже падая, парень с ужасом видел выпад дядьки, стараясь крикнуть, уберечь любаву от обезумевшего мужика и его копья, пока не разглядел в его ладони зажатое…

Зеркальце.

Старое. Дерево оправы уже потемнело, пошло кривыми трещинами, резная рукоять, что удобно устроилась в его кисти, завивалась к самой глади слюды[52].

— Мое… — удивленно вздернула брови девица и невольно глянула на свое отражение.

Еще миг назад все было так чудно, так славно.

Я и мой суженый стояли на кромке леса, смотрели вдаль, и не было нашему счастью предела. Ушли печали, невзгоды, и он готов был остаться навсегда со мной, только со мной.

И вдруг темный лес выплюнул этого страшного человека.

Я никогда не видела его раньше, этого неряшливого, заросшего, словно бродяга, мужика, но суженый его знал. А потом я посмотрела в его глаза…

И узнала их. Каждую ночь меня преследовал один и тот же сон. Мрачный ночной лес, череда деревьев, белое покрывало снега, и чей-то взгляд беспощадной плетью бьет в спину.

Его взгляд.

И я смотрю теперь, не в силах отвести глаз.

Я не знаю, что я сделала дурного этому страшному человеку, но он идет ко мне, он отталкивает желающего защитить меня суженого. Сильно, без сострадания. Так не толкают друзей. Он бьет меня? Нет, протягивает руку, в которой…

Мое зеркальце. Любимый подарок матушки, вечный спутник с тех самых пор, как я научилась сама заплетать косы. И запоздало с испугом удивляясь, где взял мою вещицу злой человек, я невольно смотрю на себя.

Я смотрю…

Мир застыл.

Замер.

Утонул в тишине.

И я, будто камень, брошенный на дно пруда, медленно погружаюсь в темную бездну.

Нет больше людей, там, за спиной пляшущих у нестерпимо ярких и таких пугающих огней. Нет шума ветвей, раскачиваемых ночным ветром, и я краем глаза вижу, как с черных стволов деревьев обрываются струпья коры, но не падают, а повисают в воздухе. Они похожи на взметнувшийся пепел, на миг застывший в выборе упорхнуть к небу или медленно осесть. Нет больше хруста снега под ногами жуткого бородача и нет больше ничего.

И нет биения сердца.

Оно замерло в испуге, спряталось потревоженным зайчишкой, а я все жду, когда оно ударит вновь. Стук! Молю, еще один стук!

Пожалуйста!

Тишина.

Я уже знаю ответ. Он смотрит на меня из мутного, едва различимого в ночи отражения из маминого зеркальца. И я не в силах отвести взгляда, прикованная к слюдяному овалу ужасом.

Оттуда на меня смотрит та, кто я есть.

И облетают, словно струпья коры, мои воспоминания, моя жизнь.

Жизнь, которой нет.

Вот я вновь дома, в родных хоромах. Но облупляются краски, тускнеют. Опрятность уступает место запустению и тлену, и нет больше расписной печи, откуда я еще утром доставала пышущую жаром кашу, нет узорчатых ставен на окнах, да и самих окон не прорублено в глухой темной стене. Исчезают покрывающие лавки шкуры, перила с ложа, да и само ложе, сундуки, столики, прялка… Все растворяется, уплывает белесым ледяным дымом, и вокруг меня теперь только черный короб без входа и выхода. Сочатся тусклые лучи в узкие прорехи, гоняют стоячую пыль. Из убранства в странной избе теперь лишь полати. Идут они вкруг, вдоль стен, а на них…

Мертвецы.

Страшные, осунувшиеся, неподвижные. Кто-то совсем свежий, будто только недавно отправившийся искать путь в Лес, а кто-то уже темный, ссохшийся, похожий больше на старую корягу, чем на человека.

Отчего-то я вижу их ясно, словно и не мешает мне темень.

В ужасе я бросаюсь к дальнему углу, растолкать тятю, увести из страшного места. Я трогаю его плечо, покрытое темной, траченой тленом тряпицей, и груда праха рассыпается под лавку, прямо мне под ноги.

Кажется я кричу, рву на себе волосы, кружусь, словно безумная ведьма по черной избе, а передо мной на скамьях лежат мертвецы.

Матушка. Сестрицы…

И суженые, суженые, суженые…

Сегодня на полатях должно было добавиться еще одно тело.

Я зажмуриваюсь, а когда вновь решаюсь открыть их, то вокруг меня тьма, беспросветная тьма. И лишь часто бьет прямо в лицо ледяной снег, больно иссекая щеки и лоб. Я стараюсь сильнее закутаться в шкуры, но нестерпимый холод змеей пролазит внутрь, располагается, поселяется в самом сердце. Ужасно хочется спать, и уже почти проваливаясь в вечную дрему, я слышу слабый, заглушаемый гулом метели крик тяти:

— Скоро, девочки, скоро Вересы, родненькие! Скоро дом…

Темнота.

Я открываю глаза.

Из мутного отражения на меня глядит когда-то красивое молодое лицо, но теперь оно изрядно потемневшее, скорченное. Сухая кожа страшной маской стянула гримасу. Местами пергамент потрескался, но из ран уже не течет кровь. Провалы щек уже подчеркивают череп, а во впалых черных глазницах полыхают два ледяных бельма. И только волна черных густых волос все также волной льется на плечо, каскадом спадая вниз.

Из зеркала на меня смотрит мертвячка.

И только теперь, за миг до того, как меня погребает под собой волна дикого ужаса, я окончательно и бесповоротно понимаю.

Это я.

Мне… надо… домой…

А дальше были лишь ночь, белое поле снега и жуткий взгляд, бьющий в спину…

Люди на гуляниях так и не поняли, что случилось.

Просто вдруг посреди шумного веселья из мрака поля вынырнула босая девка в белом сарафане, рванула вперед, не разбирая дороги. Не в силах пробиться через толпу, она металась загнанной рысью и вдруг сиганула прямиком через один из костров.

Люди охнули от яркой вспышки, и по ту сторону огненной преграды опала на утоптанный сотнями ног снег лишь алая лента. Такими девки любят подвязывать косу.

Над кругом опустилась немое недоумение, которое сменилось сначала испуганным ропотом, а там и ужасным гомоном:

— Пропала!

— Сгорела! Вся!

— Да что ж творится, люди!

— Глазища, глазища видел льдистые? Жуть!

— Нежить? Да как так-то? Ворожей же все укороты возводил. Да и в такую ночь разве ж можно?

— Не дочку старшую головы-покойника похоже!

— Чтобы тебя чуры забрали, дурень!

— Правду бают, ни один мертвяк через огонь перескочить не может!

— Страшная… словно в саване.

— Детей, детей уводите!

В спешке бежали люди к отворяемым воротам, разом забыв и про праздник, и про недопитые бочки с медом. Гомонили, толкались, стараясь лишь скорее оказаться под защитой родного урочища, запереться по домам и не спать до самой зари, прислушиваясь к шорохам снаружи.

Лишь один человек стоял недвижно среди мельтешащего вокруг люда, не сводя глаз с костра. Того самого, где мгновение назад растворилась мертвячка.

Десница Цтибор был очень недоволен. Лицо его искажала гримаса гнева и досады. Не в силах совладать с собой и не особо обращая внимания на попятившихся прочь охранцов-ратников, он шипел сквозь зубы себе под нос:

— Как же так! Дура!

Невольно ладонь его нырнула за отворот богатого кафтана, нащупала что-то и почти сразу вернулась обратно. В пальцах лучший дружинник славного князя Омерда, да примут его пращуры, сжимал небольшой медный поднос. Старенький и гнутый.