Спасенная Ледяным Владыкой. Моя вторая жизнь (СИ) - Вилкс Энни

— Без условий? — не поверила я, по-прежнему слишком сбитая с толку переменой в его поведении, чтобы обрадоваться.

Вдруг Син оказался рядом — ему хватило всего двух шагов, — и взял меня за подбородок. И хотя этот жест был властным, как и всегда, теперь он держал куда аккуратнее, чем раньше.

И улыбнулся:

— Видела бы ты себя. — Его взгляд скользнул по моему лицу и остановился на полуоткрытых губах. Син провел большим пальцем по моей нижней губе: — Хорошо, пусть будут условия.

Земля тут же ушла из-под ног, но я не упала: Син крепко держал меня за талию, не позволяя ни потерять опору, ни отстраниться. И целовал — коротко, невероятно мало, но так жестко и разжигающе, что я задрожала и задохнулась от желания прижаться сильнее. А он уже прервал поцелуй и вновь улыбнулся:

— Если не откликнешься на мой зов или снимешь защитные заговоры и амулеты, что я создам — свобода закончится. А если еще раз исчезнешь без моего ведома — не оставлю от расстояния между нами ничего.

Глава 27

Тишина

Еще вчера я задавалась вопросом: в чем подвох?

Даже брат, на удивление довольный после того, как и он сам, и его близкий друг едва не умерли, предположил, что все честно: Син, мол, хочет дать мне время освоиться, вспомнить все, что я смогу вспомнить — и лишь потом забрать меня. Очир аргументировал это тем, что у главы Приюта полно собственных дел, а значит, он вполне мог дать передышку не только мне, но и себе.

О, подвох был.

И если спала я тревожно, но крепко, то проснулась, обнимая одеяло, как если бы оно было живым. И сразу подумала: почему я не ощущаю его? Первая же мысль, как открыла глаза — о Сине. И вторая, еще более коварная, тоже о нем: «А он тоже думает так обо мне?» И третья, которой я попыталась хотя бы немного остановить себя — совершенно безуспешно, впрочем: «Когда я успела привыкнуть?»

Я села, отбрасывая влажное одеяло. Небольшую комнату заливал мягкий солнечный свет: он просачивался сквозь бумажную ширму и сглаживал рисунок травяного пола. Длинная желтая полоса — не съеденный бумагой луч, — грела мои лодыжки. За окном свистели и курлыкали птицы, через тонкую ткань проникал в комнату и струился по полу легкий ветерок. Пахло цветами и теплой древесиной.

События вчерашнего дня промелькнули в моей памяти смазанной, многоцветной кашей: с’аар, осколок мира на краю звездной пустоты, Очир и Ингард, поцелуи, от которых кипела кровь — и «Я позволяю тебе остаться здесь». Потом разговор с Очиром, попросившим меня не мешать восстанавливать Дом, затем торопливый отход ко сну… Мне казалось, я не засну, так я тогда была взбудоражена, а стоило голове коснуться подушки — отключилась.

Я запустила пальцы в волосы. Локон зацепился за что-то, и я пораженно уставилась на сотканный из как минимум десяти нитей браслет без застежек, плотно и невесомо обхватывающий мое запястье. Честно говоря, сначала я подумала про спинель, но спинели в плетении не было, одно тончайшее серебро. Я повертела руку перед глазами. От кружевных звеньев уходили в пространство, растворяясь, силовые нити, и где-то за пределами моего зрения нити эти собирались вокруг меня в проницаемый, невидимый кокон.

«Вместо спинели. Вместо того моего пробуждения — это».

Кто надел на меня браслет, я не думала и мгновения. Конечно, это мог быть только Син. Тут я поняла, что летница, которую я вечером сбросила, комом свалена прямо поверх столика, а простынка, в которую я завернулась вместо нее, сбилась на мне в широкий пояс, бесстыдно обнажающий и бедра, и большую часть груди. И в ужасе закрыла лицо ладонями: то есть он пришел ночью и надел на меня, совершенно голую, защитный амулет⁈ Уж Син-то взгляд отводить бы не стал. И, наверно, прекрасно видел в темноте. А еще…

Он наверняка посчитал меня красивой. Я знала это.

Свет меня спаси… Хоть не разбудил… А может, так даже хуже.

«Меня тебе стесняться не нужно, ты этого еще не поняла?» — отозвалось влажной тяжестью между бедер.

Я спешно расправила простыню, будто Син мог меня видеть, и застыла, как зверек. Смущение душило меня. Готова была поклясться: в этот миг эр-лливи стала плотнее и потеплела, словно подтверждая, что видеть он, может, прямо сейчас и не видит, но все равно чувствует и знает обо мне куда больше, чем мне хотелось бы.

И тут в коридоре раздался мелодичный перезвон бубенчиков — пронесся, затихая, словно ветер. Что он означает, я не знала, но ухватилась за него, чтобы просто перестать думать.

— Это — Дом Очира, — сказала я вслух, подбадривая саму себя. Голос показался мне притворно жизнерадостным, не моим, но я продолжила: — А звук движется. Наверно, он куда-то ведет? Так нечего сидеть, лучше одеться — и вперед!

.

.

Солнце недавно поднялось. Значит, я спала часов пять, не больше?

Казалось, что вчера на Дом Заблудших ничего и не обрушивалось. Единственное изменение, которое мне удалось заметить — это едва заметные трещины, прорезавшие и дощатый пол, и землю, и даже серый камень дорожек. И то трещины эти кто-то закрыл слоями воздуха, скрепив между собой пострадавшие элементы, так что на ощупь они почти не отличались от окружающего пространства. Лишь в одном месте, за толстым стволом дерева, у поворота к внутреннему саду, из трещины все еще поднималась тонкая, почти незаметная струйка холода: след Сина еще не выветрился до конца — или его просто забыли спрятать.

А я не могла его не видеть. Ледяное серебро тянуло мой взгляд.

Все равно на всякий случай перешагивая даже закрытые трещины, я по следам звука колокольчиков — имевшего, как оказалось, и зрительную форму в виде роившихся у потолка галереи разноцветных пузырьков, — добралась до громадного зала без окон. И зачарованно застыла на пороге: просторное круглое помещение с низким потолком освещалось сотнями тусклых желтых металлических фонарей, чуть покачивавшихся под сводами и мерцающих, как живые заговоры. А под ними, прямо на укрытом травяными полосами полу, расслабленно сидели и лежали с закрытыми глазами люди — никак не меньше двух десятков обитателей Дома. И ни одна голова не повернулась в мою сторону, настолько все были погружены в свои мысли.

Зал был целым. Никаких трещин.

Прозрачный, прохладный здесь воздух напоминал горный. И стояла тишина. Только звучали далекие, зовущие сюда колокольчики — и больше ничего. Даже отзвуки моих собственных шагов, казалось, растворялись, не долетая до стен.

Хотя… нет, не пустота. Если приглядеться, воздух наполняли заклятия. Магия показалась мне смутно знакомой — в ней таились свет, покой и что-то еще, что я распознавала как теплую ауру почти живого существа. Такие иногда имели очень сильные амулеты.

Зал — это артефакт? Или идет какая-то церемония?

Я поискала знакомые лица. Ифрис полулежала совсем недалеко. Я устремилась к ней, но прямо на пороге столкнулась с еще одним ищущим, совсем молодым пареньком. Он сильно задел меня плечом на повороте, ойкнул, тихо извинился, потом чего-то испугался, закрыл свой рот пальцами и смущенно побежал дальше, явно спеша присоединиться к общему действу. А вот я споткнулась, сделала два торопливых шага — и ударилась бы о резной косяк, если бы вместо того между мной и деревом не пролег мягкий, почти незаметный слой воздуха.

Я машинально закрыла защитивший меня браслет ладонью, испугавшись и одновременно восхитившись. Кто-то заметил?

Нет, на меня по-прежнему не смотрели. Даже те немногие, кто иногда приоткрывал глаза и, как мне чудилось, явно узнавал меня, снова расслабленно опускали веки. Только один пожилой шепчущий, сидевший у дальней стены, чуть нахмурился, словно почувствовал вспышку чужого заговора — и тут же снова ушел в себя. Вальден! Он-то точно меня узнал. Но, кажется, и ему было все равно.

— Ифрис? — тихонько позвала я, садясь рядом со знакомой.

Женщина открыла глаза, а потом строго покачала головой. И коснулась моего виска, начиная мысленный разговор: